Очень любезный, корректный и приветливый человек. Она всегда относилась ко мне очень любезно и внимательно, и я считаю, что это следует подчеркнуть, потому что мысль ее настолько крута, что подчас кажется, что растолковать ее может только она сама. Она принадлежит к тем людям, книги которых требуют знакомства с автором.
В основном говорила она, а я слушал. Она задавала мне вопросы о том, каким образом мы используем работы известных философов в своем курсе. Например, мы изучали отрывки из Платона и Аристотеля; конечно же, к Аристотелю она отнеслась благосклонно, однако насчет Платона спросила: «Зачем вам Платон? Что вы с ним делаете?» Ну и так далее. И я ответил: «Аллегория пещеры полезна, поскольку представляет собой трамплин в искусство и литературу, к возникновению сомнений» — и это привело нас к эстетике, и разговор продолжался еще несколько часов. Она затевала пространные изъяснения не только собственных идей, но и взаимодействия их с воззрениями других философов.
O да. Иногда я готовил вопросы заранее. Ехал в Нью-Йорк и думал: так, хорошо, что же я сегодня спрошу у нее? После чего у меня сам собой возникал вопрос на основе того, что я недавно читал и о чем думал. И вот я спросил ее: что вы думаете по поводу того, что двусмысленность представляет собой сущность искусства… о том, что искусство питается двусмысленностью, не может существовать без двусмысленности? — «Это абсолютно неправильно! — сказала она. — Совершенно неправильно. Никакой двусмысленности быть не может. Существует объективное и правильное решение проблемы искусства, как и любой другой проблемы, так что двусмысленность можно выбросить за окно, из-за ее иррационального аспекта», после чего обратилась к рассуждениям насчет иррационального.
Я кое-что почерпнул из наших разговоров, о чем сказал позже, когда представлял ее перед лекцией: к какой бы части философии вы ни обратились, вы всегда обнаружите, что эта женщина уже побывала здесь раньше вас. Идеи этих философов, она посещала эти идеи.
O да.
Она сказала мне, что не так часто делает подробные вещи. Однако, мне кажется, одной из причин, побудивших ее потратить на меня столько времени, было то, что она увидела во мне человека, стоящего ее трудов, поскольку она познакомилась с содержанием курса, который я организовал и читал кадетам, и она понимала, что раз я сумел сделать это, то, наверно, со мной стоит и поговорить. Я был польщен — и почтен — тем, что провел в ее обществе за разговором так много времени, быть может, десять, пятнадцать или даже двадцать часов, удивительных для меня.
Мне кажется, что она испытывала аналогичные чувства в отношении кадетов и прочих сотрудников Вест-Пойнта. Она видела в своей лекции превосходную возможность лично представить свои идеи большой группе людей, к которым она относилась с очень большим уважением. Должен сказать, и она сама говорила мне, что высоко ставит профессиональных военных. Я не совсем понимаю, почему у нее сложилось подобное мнение, поскольку жизнь офицера во многом противоречит некоторым из ее принципов, — во всяком случае, с моей точки зрения. Но в любом случае, она радовалась нашему общению и усматривала в нем свой собственный интерес.
Я получил возможность познакомиться с тем, как работает ум первоклассного мыслителя. Кроме того, я мог слышать, как она рассказывает, к примеру, о Канте, как она критикует его, и сравнивать ее мнение с собственным. Эта возможность казалась мне чрезвычайно интересной, и поэтому я не стремился много говорить, но старательно слушал. Не знаю, что извлекала она из наших бесед, однако я был в большом плюсе.
