Схватились вручную. Здоровенный был гельв, чуть не на голову Мураша выше и в плечах шире, хотел было Мураш его на калган взять, не достал или достал плохо, покатились оба в канаву. Обрубок своего меча гельв не выронил, там какой-то шип продолжал торчать, Мураш руку его поймал, но гельв наверх перекатился и стал тушей давить. Мураш дал ему повозиться, улучил момент, когда тот чуток приподымется, и двинул коленом между ног. Гельв попытался сложиться пополам, Мураш, не теряя времени, выбил вбок его обломок, дотянулся до своего ножа — и содрал с морды гельва эту их серебристую сетку, кольчужку мелкую-мелкую, которая и от ножа защищает, и от стрелы на излете…
Содрал и обомлел: гельв был черный. То есть угольно-черный, с вывернутыми пепельными губами и синими белками глаз. Ну, в общем-то, Мураш знал, что такие бывают, но одно дело знать — и совсем другое увидеть, да не где-то, а верхом на себе.
Миг изумления чуть не стоил ему дорого, но нет, успел он ткнуть эту невидаль ножом под ухо — и, уже перекатив черного под себя, уже вставая, чтобы не измызгаться кровью, которая сейчас струями ударит, заорал страшным шепотом:
— Я тебя звал сюда? Я тебя звал? Я тебя звал? Хоть кто-то — тебя звал?..
Гельв зажимал еще рану ладонью, но глаза у него мутились, а рот дергался — может, тоже что-то сказать хотел.
Всех, кто от каменного удара уберегся, срубили — всего сто восемьдесят шесть мертвецов насчитали посланные Беляна и Кречет. Быстро велел Мураш с мертвых гельвов шейные чепи поснимать да наугад три десятка заплечных мешков прихватить.
Своих мертвых Мураш велел не бросать здесь (а раньше — бросали), грузить на подменных и вывозить. После схороним. Пусть думают, что мы тут своей крови не отдали…
На самом деле — отдали, и немало. Дорого стоила оплоха Барока-покойника… Сам погиб, Савс погиб, Дрот погиб, Тягай погиб, Мумча и Талыза, только что пришедшие в сотню братья-погодки — погибли. Старый Хитро, лесознатец, на него у Мураша большой расчет был — тоже погиб. Еще четверо ранены были стрелами и шестеро — мечами, и тех четверых можно было тоже причислить к мертвым… а если для шестерых этих не найти крова и покоя — то и троих из них тоже.
Четверть сотни ушло. Ну, чуть поменьше четверти…
Ладно, сказал себе Мураш. Уж после такой-то резни — взбеленятся. Это не земледелов грязных да вонючих покрошили, это цвет закатного воинства. Такое не прощают.
Надеяться будем изо всех сил — что не прощают…
Не простили. Хлынуло наконец войск на тракт и в окрест тракта — как воды из прорвы. Точно, весь огородец в долине теперь пустой окажется…
Давай, царь Уман, не подведи, не промахнись. Зря ли тебя так зовут? Зря ли тебя князцы наши заедино в главные начальники избрали, хоть ты не черноземец, а синегарин? Не подведи, царь!..
Мураш в голове имел, что только в одном случае узнает,
И все же металась сотня Мураша между трактом Итильским и Пустыкой еще полных четверо суток. Спали в седлах. Кони начинали бредить, падали, пена белая шла.
Люди… а что люди? Как могли.
Хоть ночь надо было дать роздыху.
Уронили себя в крапивах у хутора, ими же и спаленного, один амбар остался. Гарью несло мокрой, песьей, — и труповщиной. Поставил Мураш сороковых, наказав — только ходить, не останавливаться, не присаживаться. Слушали его, кивали. А глаза плавали…
Как ты там, царь? Знать бы…
Отрядил двоих к колодцу — воду проверить и принести, ежели годная. У кого собойные очашки уцелели, те их вздували, думая и кулеша сватажить… А у кого не уцелели или не было в заводе, просто сала с сухарем приняли в утробу — и под попонку.
Сторожно прошелся Мураш взад и вперед; а что он сейчас мог? — ничего он не мог. Луна сияла посередь неба, как поднос серебровый начищенный; звезд не было. Хорошо хоть, не лес здесь, а то в лесу гельвам раздолье… Что-то тревожило, тревожило сильно, он не мог понять.
Но он всегда при такой луне был тревожен и тосковал.
Беляна, сороковая, перешла ему путь, держа на сгибе руки легкий гельвский меч. Свой она третьего дня утопила по-глупому. Хотел ей что-то сказать, подбодрить, не нашелся.
Себе самому Мураш на собачий час сурок назначил. Велел разбудить.
Уже во сне понял: ни одной вороны, ни одного ворона мертвоклюющего он здесь не услышал…
Очнулся в путах, да и не очнулся вовсе, а вроде как помер — такая мука была. То ли с угару, то ли с перегару — лопалась голова, очи лопались, и все жарко и мутно неслось по кругу.
Не выдержав, не понимая, что вокруг, что внутри — заорал.
От крика, от натуги, что ли — всплеснуло белым огнем в глазах, и стало сплошное ничто.
Потом понял, что развязывают ему руки. Тело было ватное, мятое, глупое. Голова еще глупее. Болело все огнем. Шевельнуться попробовал, не смог.
— Ш-ш-ш… — сказал кто-то, за темнотой кромешной невидимый.
— Что… — начал Мураш, но почувствовал пальцы на губах. Потом ухо уловило тепло:
— Молчи. Это я, Рысь. А ты молчи. Ты себя не видишь…
