Несколько тягостных, долгих секунд он всматривался в собственное отражение. Искаженное. Яркое. Новое. Чужое. Но все же его. Аверьянов чувствовал, как слепой дикий ужас наполнял тело, разливаясь под кожей липкой мерзкой субстанцией. Полные губы напротив, с металлическим шариком над верхней губой, растянулись в едкой широкой улыбке – и тут Андрея начала бить крупная дрожь. Словно нырнул в колодец с ледяной водой по самую макушку.
Аверьянов, почувствовав иррациональный страх, поспешил захлопнуть дверь, но тяжелый ботинок со стальным носком вклинился в неумолимо смыкающуюся щель.
– Стопэ! – Аверьянов вздрогнул от звука собственного голоса. Его голоса. Тембр чуть ниже, с легкой хрипотцой, но все же его. – Открывай. Надо покумекать.
– Кто ты? – сипло спросил Андрей и неосознанно накрыл ладонью горло, продолжая всем телом наваливаться на дверь.
– Твоя совесть, – ехидно процедило его «отражение» и сильнее надавило на дверь, когда почувствовало легкое замешательство Андрея. – Неужели твоя… О! Прости.
Аверьянов словно оцепенел. Тонкие пальцы, что вмиг похолодели, разжались, отпустили дверную ручку. В голове зашумело, а во рту мгновенно пересохло. Андрей не был глупцом. Достаточно и того, что он видел перед собой это лицо. Сердце забилось взволнованной птицей за тесной клеткой тонких ребер, а ноги сами сделали пару шагов назад. Тревожные мысли роились в голове, пока Аверьянов пытался переварить и принять смысл сказанных слов.
В те нередкие периоды, когда мать Андрея находилась в пьяном угаре, она любила рассказывать ему слезливую историю о том, как искренне жалела, что в живых остался он, а не его брат, который скончался в реанимации через несколько часов после родов. Наверняка он бы больше ее ценил, безусловно, любил, а главное – был бы благодарным сыном. Аверьянов так часто слышал о нем, что невольно представлял его лицо, всматриваясь в зеркало, и тихо, люто ненавидел. В частности, самого себя.
– Она говорила, что он… – Аверьянов на миг зажмурился, встряхнув медной копной кудрявых волос. – Что ты умер.
– Как видишь, – парень развел руками и беспечно пожал плечами, – это не так. И вот я, Богом дарованный, стою перед тобой. Во плоти и во всей красе.
– Богом дарованный… Богдан, что ли?.. – неожиданно поинтересовался Аверьянов и заметил короткий кивок.
Богдан широкими шагами прошел вперед, небрежно бросил тяжелый рюкзак на потертый линолеум. Он скользнул внимательным взглядом по обшарпанным и грязным стенам, старой и скудной мебели, безвкусным шторам с рисунком в мелкий бледно-голубой горошек и брезгливо поджал губы.
Аверьянов с трудом сглотнул тугой ком, что встал поперек горла. Ему было крайне неловко, жутко стыдно и противно. До ужаса противно от самого себя и собственных мыслей. Дверь закрылась с натужным скрипом. Последовал характерный щелчок. Аверьянов чуть опасливо прошел в комнату, шаркая босыми ногами и выдерживая дистанцию между ним и Богданом. Язык нервно скользнул по пересохшим, чуть шершавым губам, а горло сдавило что-то горячее невидимым обручем. Стало трудно дышать. Андрей на мгновение закрыл глаза в попытке совладать с тихо нарастающей паникой.
– Твою мать, – с некой досадой в голосе протянул его новоиспеченный брат. – Живешь, словно паршивый пес. Мерзость…
Андрей поднял веки и стиснул зубами нижнюю губу. Он слышал достаточно оскорбительных речей в свой адрес, начиная с начальной школы, и, казалось бы, ничего уже не могло его задеть и причинить боль.
– Забавно. – Богдан провел пальцем по книжной полке, взглянул на легкий пыльный след и растер пальцы. Нарочито медленно, кривя лицо. Аверьянов был в меру чистоплотным и аккуратным. Подобный жест вызвал в нем новую волну раздражения. – Если бы мой школьный друг не увидел тебя в твоем паршивом приюте, я бы еще не скоро узнал о твоем существовании. А возможно… вообще никогда. Знаешь ли, папаня никогда о тебе не упоминал.
– Не знал бы дальше, – хрипло выдавил из себя Андрей и прислонился к дверному косяку, почувствовав легкую слабость в ногах. – Школьный друг?
– Ага. Точнее, подруга. – Богдан присел на полусогнутых ногах и достал с нижней полки увесистый альбом в твердом переплете. – Ее отец занимается какой-то вшивой благотворительностью и вечно таскает дочь с собой посветить лицом. – Богдан небрежно раскрыл альбом. – Ты коллекционируешь марки? Серьезно?! Вот умора!.. – тихий смех прошелся по спине Аверьянова кипящей смолой.
– И что дальше? – Андрей сам не понимал, почему продолжал этот разговор, но в глубине души хотел узнать больше. Прежде всего о себе.
