Дверь отворилась шире. Андрей стоял на пороге и несколько невыносимо долгих секунд блуждал глазами по неподвижным телам, прислушивался к шумному дыханию. Не решался. Мешкал. Боялся. Он резко развернулся, нервно оглядываясь по сторонам. В общем коридоре стояла оглушительная тишина.
– Черт…
Аверьянов действовал быстро, затолкав рвущуюся наружу саморефлексию в глубины воспаленного рассудка. Вбежал в свою комнату, схватился за углы покрывала, на котором лежало бездыханное тело Василевской, и осторожно потянул.
Труп Андрей перенес на пол без особого труда: сначала спустил ноги Сони, удерживая края покрывала в изножье кровати, затем – верхнюю часть тела, создав своего рода «гамак». Он действовал осторожно, без лишних движений, чтобы не уронить тело и не оставить на нем повреждений.
Когда Василевская оказалась на полу, Аверьянов легко протащил ее по гладкому паркету и вскоре покинул пределы комнаты.
Торопливые шаги, тихое сопение. Ладони предательски взмокли. По шее скользнули крупные капли холодной испарины и скрылись за воротом уже мятой рубашки. Ткань мерзко прилипла к коже. Андрей вновь заглянул в четыреста пятую комнату и, убедившись, что студенты все еще находились в глубоком сне, заволок тело Василевской внутрь. У дивана лежали пустые бутылки, но Аверьянов не рискнул их убрать, опасаясь разбудить ненужным шумом.
Он крепко стиснул челюсти и потянул за покрывало, на котором лежала Василевская, поднимая тело на диван. Получалось с трудом, но он боялся прикасаться к трупу, боялся оставить следы на одежде, ведь руки безбожно вспотели. Невзирая на то, что Соня была значительно ниже и легче Аверьянова, мертвое тело оказалось тяжелее.
Звон стекла. Легкое копошение и тихий стон. Андрей замер, словно и вовсе не дышал. Пустая бутылка из-под виски опрокинулась аккурат рядом. Он и не заметил, как задел ее ногой.
Аверьянов крепко зажмурился, мысленно проклиная себя и готовясь к разоблачению. Но ничего не происходило. Спустя несколько мучительно долгих секунд звуки прекратились. Комната вновь наполнилась мерным шумным дыханием. Андрей распахнул глаза и судорожно завертел головой. Руки ослабли и опустили Василевскую на узкий диван. Аверьянов торопливо, но осторожно вытянул из-под тела покрывало. Нога Василевской соскользнула вниз, ударившись подошвой об пол с глухим стуком.
Не имело значения. Больше ничего не имело значения. Аверьянов слепо схватил покрывало и пулей вылетел из комнаты, оставляя все на волю судьбе.
[Конец воспоминаний]
– Как вы догадались? – поинтересовался Морозов. – Откуда вы узнали, что сможете спрятать труп в этой комнате?
– Не знал и не догадывался, – Аверьянов горько усмехнулся. – В нашем закутке всего две комнаты. Она просто была ближайшей. Между комнатами буквально не больше трех шагов.
– Что бы вы делали, если бы они не спали? – Морозов неопределенно повел плечами и поджал нижнюю губу. – Или просто проснулись в самый неподходящий момент?
– Не знаю, – честно признался Аверьянов. – На тот момент я думал лишь о том, что Василевская должна была исчезнуть из моей комнаты. Пусть хоть в коридоре окажется, но только не на моей кровати.
– Значит, у вас не было мысли инсценировать самоубийство?
– Что?! Какой в этом смысл? К тому же… у меня не было времени.
– Труп бы все равно нашли… – резонно заметил Морозов.
– Да. Отпрыски богатых отцов. Вам ли не знать, Сергей Александрович, сколько жизней искалечено из-за избалованных мажоров? – Аверьянов усмехнулся, заметив замешательство на лице следователя. – Сколько таких ребят отмазывали, позволяя им избегать ответственности?
– Так, значит, вы надеялись, что Василевская просто исчезнет?
– Можно сказать и так. – Аверьянов устало накрыл ладонью глаза и опустил веки. – Думал, перепугаются, позвонят своим родителям, и все… как-то само успокоится. Но они решили ее повесить. Идиоты…
С последней репликой Морозов не мог не согласиться. Следователь смотрел на одинокую, чуть сгорбленную фигуру, вжавшуюся в кресло напротив, и испытывал иррациональное чувство вины и ответственности за чужие поступки. Давно забытые ощущения, что были глубоко спрятаны в темном чердаке сознания, в старой коробке, забитой ржавыми гвоздями здорового цинизма. Ему было нестерпимо жаль. Морозов перевел взгляд на Хомутова и коротко мотнул головой в сторону диктофона. Тот понял все без лишних слов и нажал паузу.
– Ни о чем не жалеете, Аверьянов? – тихо спросил следователь и неосознанно накрыл нагрудный карман рубашки слева. – Стоило ли оно того?
– Эники-беники, капитан, – с усмешкой прошептал Аверьянов. – Не знаю, о чем я должен жалеть. Все как-то не заладилось с самого начала… С самого моего рождения. Я могу еще долго обвинять всех вокруг себя. Маму… отца… брата… Считаю, что имею на это полное право. А вы?
– Что я?
– Думаете, оно не стоило того? Думаете, я не могу злиться и обижаться?
– Можете… – согласился Морозов. – Конечно, можете. Но вместо того, чтобы вершить собственную судьбу, вы решили вмешаться в чужую. На человеческих костях счастливому будущему места нет. Это путь в никуда, Аверьянов…
