О, я себя знала. В моменты слабости, усталости и упадка я себя практически не контролировала. В прошлой жизни это выливалось в скандалы и компульсивное переедание. Единственный способ уберечь себя от физического или ментального травмирования — сделать его как можно более труднодоступным. Тогда победит лень, и ты просто полежишь в кровати, размышляя над судьбой мира.
Тикки дождалась моего возвращения в реальность и повторила:
— Вам нельзя раскрываться.
Мне хотелось принять душ и, может быть, поесть. Какой-нибудь пельмень, но без шарингана. Отомстить, так сказать, еде за то, что та меня предала.
Вместо этого я села на тахту и подманила квами к себе. Тикки умостилась у меня на коленке.
— Давай подробнее, — попросила я, сдерживая зевок. — Мы с Адрианом и так, считай, раскрылись.
— Косвенные улики не могут быть пришиты к делу.
От этой фразы я поперхнулась. Нет, я знала, что Тикки серьёзно подсела на низкопробный сериал про полицию и бандитов, но слышать что-то такое от волшебной малышки было странно. Очень странно!
— Тикки, давай развёрнуто, как маленькому ребёнку. У меня голова вообще не варит.
Квами кивнула и начала говорить. И после её монолога я схватилась за голову: мы с Адрианом оказались максимально близко к пропасти, но ещё, слава всем волшебным малышам в мире, не успели в неё с радостным гиканьем прыгнуть.
Тайна личности оказалась не абстрактной штукой, а самым настоящим заклинанием, которое когда-то давно наложил на квами и их носителей один из Хранителей Талисманов. Это я и так знала; Тикки рассказывала, да и я экспериментировала с видеозаписями и фотографиями. Какое-то представление о работе чудесной магии имела.
Но вот того, что эта магия помогает даже носителям Талисманов не узнавать друг друга, я не понимала. Знала, но не осознавала — так будет правильнее.
— Магия помогает не раскрыть свою личность другому носителю Камня Чудес, — говорила Тикки заученными фразами.
— Но мы с Адрианом знаем друг друга.
— Да. Только до тех пор, пока вы не сказали это вслух, магия продолжает на вас работать.
Я прикусила кожу на большом пальце, прямо под ногтем. Дурная привычка, перешедшая ко мне из прошлой жизни и от которой я никак не могла избавиться. Раньше обкусывала заусенцы, теперь страдали только большие пальцы; маленькая, но победа.
— Но если я подойду и скажу ему: «Эй, Адриан, я знаю, что ты Адриан», то что тогда? Магия на нас распадётся — и всё? Вообще больше не будет действовать, что ли?
— Не совсем так. Ты представляешь магию как монолитную железную пластину, но она больше похожа на ткань. Куча ниточек, образующих полотно. Однако что будет, если ты начнёшь выдёргивать эти нитки одну за другой? Надолго ли хватит этой ткани?
Я задумалась. Выходило, что ненадолго.
Мою личность уже знали до обидного много людей. Началось всё с Ван Фу, потом я рассекретила себя перед Вероникой из молла, — девушку, кстати, после наших приключений с месье Голубем повысили, — затем были Ван Чэн и мать Маринетт… ещё у меня мелькали подозрения, что Томас тоже что-то подозревает, слишком уж он внимательно приглядывался ко мне после очередной тупой победы Ледибаг.
Теперь — Адриан.
— Адриан — это не одна нить, — сказала Тикки, вторя моим мыслям. — А куча нитей, сцепленных друг с другом.
— Почему?
— У него Плагг, — ответила квами как нечто само собой разумеющееся. — Естественно, магии приходится поднапрячься, чтобы что-то от него спрятать. Плагг разъедает любое влияние, направленное на него или его котёнка.
Звучало весьма убедительно.
Я легла на пол, на возмутительно пушистый розовый ковёр, что достался мне ещё от прошлой владелицы комнаты, и уставилась в потолок. Сабина говорила, что они с Маринетт хотели его покрасить, но руки всё так и не доходят. А мне нравилось рассматривать трещины на побелке.
Ремонт, конечно, был нужен. Но не срочно.
Прослеживая взглядом извилистый путь трещин, я пыталась свыкнуться с мыслью о том, что нам с Нуаром, — совсем как по канону, мать его! — нельзя знать друг друга. Даже если мы знаем.
— Бред какой-то, — сказала я тогда Тикки.
— Просто бред, — повторила я, уже сидя на крыше рядом с Нуаром.
— Миледи? Ты о чём?
Я посмотрела на довольно жмурящегося котёнка и улыбнулась. Была в Адриане черта, — как у настоящего кота, кстати, — заставляющая меня радоваться без причины: его милота. Дело было не во внешности, а в самом парне: в том, как он моргает, улыбается, склоняет голову, ставит кошачьи уши торчком, показывает язык, дурачится и делает ещё кучу всего. Рядом с Адрианом было практически невозможно хандрить.
— Есть разговор, — сказала я.
По тону Кот сразу уловил: обсуждать мы будем нечто неприятное. Так что Адриан тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Весёлость, до того растекающаяся в каждом его движении, будто втянулась внутрь и свернулась до следующего раза. Нуар сел, спокойно-собранный, и с успокаивающей улыбкой взял меня за руку.
— Мне это не понравится, да?
— Мне не нравится, — сказала я, пожимая плечами. — Тикки сказала, что нам нельзя раскрывать свои личности друг другу.
Кот помрачнел.
— Пока не победим Бражника?
