В кабинете директора Леша и Алина просили у меня прощения. Директриса грозила им исключением. Как будто во втором классе кто-нибудь боится вылететь из школы. Директор и учительница просили меня не рассказывать никому. И я никому не рассказала. Я пришла домой, взяла ножницы и обрезала свои волосы под самые уши. Парикмахер, к которому потом отвел меня перепуганный папа, ничего не смогла сделать, кроме как подстричь меня почти под мальчика.
Застегиваю пуговицы на очень тесной кофточке. В голове мелькает мысль: Может не ходить. Просто скажу папе, что живот разболелся. Последний звонок. Конец учебного года. Что мне будет? Ничего страшного! Учительница даже не заметит моего отсутствия.
Собираюсь переодеться в домашнюю одежду, но в дверь звонят. Подставляю маленькую скамейку к двери, заглядываю в глазок. Макар уже не звонит, а дергает за ручку.
— Уля! Я слышу, как ты шебуршишь за дверью. Открывай! — кричит он. Приоткрываю дверь.
— Макар! Я не пойду в школу. У меня живот болит.
— Пойдем! Сегодня же учиться не будем! Я специально за тобой зашел.
— Не обманывай! Ты прибежал посмотреть на бабушкину кухню.
— А ты видела? Там вообще жесть, — округлив глаза, говорит он. — Даже холодильник подгорел. Резинка по двери полностью расплавилась. Бабушка всю ночь с открытыми окнами просидела, — мальчишка протискивается в квартиру через приоткрытую дверь, игнорируя мое нежелание его пускать. — Улька! Пойдем. Ты же уже даже оделась.
Макар — мой единственный друг. Он так отдубасил Рубаненко за поджег моей шевелюры, что тот две недели ходил с фингалом под глазом. Только ему я смогла рассказать об этом. Папа до сих пор не знает. Я побоялась, что он снова заберет меня из школы, как забрал в прошлый раз. Правда, тогда мы переехали в другой город. И на это у нас ушло немало времени. Не до школы было папе в тот период.
Нехотя надеваю балетки.
— Может, заглянешь! Там такой треш! — кивком в сторону соседской двери Макар приглашает меня к бабушке.
— Нет! Не хочу! Пойдем уже, — тяну я его с лестничной площадки.
Пока идет построение на линейку, повсюду шум и гам. Пацаны бесятся и толкаются. Ирина Михайловна пытается выстроить класс в три ряда. Я самая высокая девочка в классе. Даже повыше некоторых мальчиков. Поэтому на место в первом ряду могу не рассчитывать. Ирина Михайловна ставит меня в третий ряд между Никитой Зайцевым и Яриком Тумановым. Они начинают толкать меня локтями. Смеются, переглядываются. А я боюсь дышать. Рубашка настолько тесная, что видно даже нательную маечку сквозь просветы, стянутые пуговицами. Застегнуть то я ее застегнула, только она толком на мне не сошлась. Вероятно, папа не крепко пришил пуговицы, когда торопился на работу. Я разворачиваюсь, замахиваюсь и собираюсь ударить Ярослава. Пуговичка отрывается и падает на асфальт, катится по нему. Ярик замечает это и наступает на нее. Я стягиваю кофточку на месте потерянной пуговицы. И собираюсь выйти из строя, скрыться с линейки, пока никто меня не рассмотрел.
— Габеркорн! Ты куда — останавливает меня классная.
— Мне нужно, — говорю я, опустив голову.
— Ульяна, встань на место. Потерпишь. Полчаса можно и потерпеть. Сейчас вслед за тобой всем куда-нибудь понадобится.
Я становлюсь на место.
— Жируха, — шепчет мне на ухо Туманов. Я стараюсь на него не реагировать. — Ты толстая, как бочка, — продолжает он, — бегимотиха. — Смотри, Ник! У нее и юбка еле сходится!
Я машинально нащупываю молнию сзади. Она и правда расстегнулась почти на половину. Мальчишки смеются. Перешёптываются. Придумывают мне все новые и новые прозвища: Бочка, Сало, Слониха, Колбаса. Я не выдерживаю и сбегаю с линейки.
***
— Примеряй! — бабушка сует мне в руки красное платье в белый горох.
— Ба, мне оно не нравится. Я не хочу, — возвращаю его обратно ей в руки.
— А ну надевай! Я сказала!
— А я сказала, что не буду, — раздраженно топаю ногой.
— Ульяна! — повышает голос бабушка.
— Да я в нем буду как чучело! Ты же видишь, что оно мне не подойдет.
— Ты его даже не мерила!
— И не буду, — выхватываю его из рук бабушки, бегу на кухню и засовываю платье в мусорное ведро под раковиной.
Бабушка плачет в своей комнате. Зачем я так с ней? Мне очень стыдно, но доставать ее подарок из мусорного ведра я не хочу. Почему она меня не понимает? Зачем мне красная тряпка, когда мне хочется быть незаметной. Ложимся спать в обиде друг на друга. Я бы извинилась, но боюсь, что тогда она точно потащила бы меня на свои посиделки. А так она сама никуда не пошла и меня оставила в покое.
