Раз после концерта Анатолий где-то задержался, и Светлана, выйдя на улицу, стала бродить в ожидании его. Появился он внезапно, она даже не заметила откуда, потому что он уже бежал к ней, радостно крича на всю окрестность: «Няня, нянечка!..»
То был крик человека, любовью победившего Гамлетову судьбу.
Большинство персонажей Михаила Кононова живут, словно напрямую заряжаясь от солнечных батарей, и в то же время они — глубокие колодцы, на дне которых плещется тоска. «Миша и сам был не так прост, как может показаться, — отозвался о нем близкий ему человек. — Мы многого о нем не знали и не узнаем никогда. Это был „потаенный мальчик“». Да, раскрывался он только с избранными, а таких было раз-два и обчелся. Если, общаясь с кем-то, чувствовал, что заступили на его заповедную территорию, колеровал все шуткой. А в годы «больших перемен» предпочел удалиться от центра событий и уйти в свою частную жизнь.
…Наверное, у каждого художника, в широком смысле слова, признание его таланта — всегда первое и единственное — вызывает душевную смуту, потому что сокровенное становится общим достоянием. И хранить про себя нельзя, и делиться с другими поначалу неловко. В автобиографии, написанной в поздние годы, Кононов рассказывает, как однажды начал читать на уроке немецкого языка отрывок из «Фауста» Гёте — и одноклассники с учительницей затаили дыхание. С тех пор он не мог, как раньше, беззаботно предаваться своему любимому занятию — актерству, которое называл по-детски точно: игра. «После чтения на уроке рассказов, басен, монологов я порывался куда-нибудь скрыться, исчезнуть, чтобы спрятаться от обуревавших меня чувств. Видно, этот всплеск эмоций делал меня болезненно стыдливым, замкнутым». Как писал Венедикт Ерофеев: «Ведь если у кого щепетильное сердце…» Посвящение в «стыдную тайну» будущего ремесла, обязательное условие которого — откровенность, надолго оставило в характере Кононова разлад, с которым надо было как-то справляться.
По воспоминаниям и подруги Кононова, и его жены, он не любил рассказывать о том, как жил в нежном возрасте. На видном месте держал фотографию жены Наташи, яркой, пикантной, вызывавшей его законную гордость. «Видишь, — загорался, — какая она у меня была раньше?» А если та же подруга хотела взглянуть на карточки его родителей или самого Миши в детстве, отнекивался: «Понимаешь, надо искать…»
Там, в детстве, было счастье, начиная с того, что мальчик уцелел в войну. В деревню, куда мать отправила годовалого сына к сестре, пришли немцы, ночевали в теткиной избе. Крикливого, мешавшего спать малыша могли и «приложить» головой об печку. Но горластый обычно Миша тут притих. А мать в Москве изводилась, и когда сестрины края освободили, примчалась за детенком и на санках по глубокому снегу увезла его.
Райские картины детства, одна другой ярче, с годами нимало не выцвели, не поблекли в Мишиной памяти. Вот он мальчишкой в деревне, куда отправляли его из столицы на лето, плывет в небе — едет на огромном возу сена, придерживая вожжи и распевая во все горло, а потом спит в доме на солнечной террасе, зарывшись в жаркую перину. Вот до одури гоняет на коньках по огромному катку в московском парке. Или, зайдя в сельскую церковь, видит, как тетя Вера, босая, стоит перед иконостасом и «творит молитву за всех нас на трудном пути». Там, в детстве, Мишу сильно любили и родители, и его деревенские тетки («Ой, ой! Мое ро́дное явилось!»), и дедушки-бабушки. Так и видится среди этого природного великолепия белоголовый озорной мальчик, пахнущий солнцем, сеном, парным молоком, теткиным теплом. Льнущий к тем, кого любит, что даже беспокоило мать: уж больно ласков, привязчив, тяжело в жизни будет.
Эта детскость навсегда осталась в нем, недаром первую большую роль в кино он сыграл в картине «До свидания, мальчики!» режиссера Михаила Калика. Последующие герои Кононова — и «начальник Чукотки» в одноименном фильме, и Алеша Семенов в картине «В огне брода нет», и преподаватель Нестор Петрович в «Большой перемене» — тоже словно просятся под материнскую ласку. И Нелли Леднева любит Нестора Петровича во многом по-матерински, просто изнемогая от своей теплой, стремящейся закутать, запеленать любви, и это несмотря на то, что учитель сам нянчится со взрослыми дядьками в своей вечерней школе… Повзрослев, Кононов испытывал к своему детству отношение сродни религиозному, и кульминацией тех впечатлений было видéние иконы, явившейся ему маленькому во время операции.
Но когда детство истаяло в солнечной дали, «потаенный мальчик», вероятно, никогда больше не был так счастлив. Напротив: там, где было тепло, поселилась боль.
