«Ночью, а работал Толя в основном по ночам, я украдкой наблюдала за ним. Он выкладывал на столе из спичек мизансцены, и в приглушенном свете настольной лампы было видно, как у него часто менялось выражение лица. Я боялась шелохнуться, чтобы не разбить этот воздух вокруг него, не нарушить сосредоточения его мыслей. Днем уходила с маленьким сыном к своим родителям и, хоть ненадолго, но оставляла Толю в покое. Не было у человека нормальных условий для творчества. Вот у него возникла гениальная идея, а тут то я вклинилась, то ребенок заплакал, и просто чужие глаза мешают. Конечно, родные, но в такие минуты все — чужие.
Ездила вместе с Толей в экспедиции. После съемок, вернувшись в наш гостиничный номер, он мог поплакаться, я его успокаивала, уводила гулять, а кормила так, чтобы обо всем забыл. Захотел, чтобы я работала на картине Али Хамраева „Телохранитель“, которая задумывалась как восточный вариант „Сталкера“, а с „Мосфильма“ меня не отпускали. Умоляла: „Толе там плохо!“ Дошло до скандала, но я выпросила командировку: если он настойчиво просил приехать, значит, ему вправду было плохо. Прилетаю в Душанбе, захожу в номер… а Толя лежит на кровати в какой-то прострации, рядом с ним — роман Чарлза Мэтьюрина „Мельмот-скиталец“, довольно-таки страшная книга. Толя поднял на меня невидящие глаза, я ему: „Манюнь, это я“. И он улыбнулся.
Да, я называла его „Манюня“, а он меня „няня“. Под окнами роддома, где появился на свет Алеша, звал „няню“, и весь младший медперсонал выглядывал наружу, а я протискивалась к окну, объясняя: „Это меня“. Сын родился в небольшом городке на Украине, там снимался наш папа, и хотя Толя не настаивал, чтобы я ехала, я видела, как ему хочется быть рядом. В день выписки нас встречала съемочная группа, прямо у роддома играл оркестр, прикатили три бочки пива, народ гулял. Видели бы вы Толино гордое отцовское лицо, его взявшуюся откуда-то стать!..
Об этой маленькой комнате я вспоминаю с тоской, настолько она была наполнена любовью, интересными разговорами, смехом. Там Толя мог и поплакать — он был легким на слезы, потому что его много били — и привести в гости, кого захочет, и тогда я выставляла на стол все, что было в холодильнике, а чего не было, находили. Я и деньги несовместимы, и Толя так же относился к материальным благам, поэтому жили мы легко.
Сколько я проиграла ему коньяка и шампанского! Спорили, что не рассмешит меня, а он просто вставал напротив — и я хохотала. Каждый раз обещала себе, что не поддамся на его розыгрыши, и каждый раз поддавалась. То они с братом Лешкой, кряхтя и матерясь, приволокли массивный письменный стол — шикарный, инкрустированный, в хорошем состоянии — и Толя, отдуваясь, заявил мне: „Представляешь, какой-то дурак на помойку выкинул!“ И долго я пребывала в уверенности, что они стол с помойки притащили, пока Толя не признался, что разыграл меня.
В другой раз, будучи с концертами в Молдавии, он влетел, запыхавшись, в квартиру моей подруги, у которой мы жили, и закричал: „Скорее закрывайте дверь, меня преследует какая-то страшная баба!“ Тут раздался настойчивый звонок в дверь, а Толя взмолился, чтобы мы не открывали. Мама подруги все-таки дверь приоткрыла, потом распахнула — и нашему взору предстал огромный букет цветов, из-за которого выглянула симпатичная женщина. „А мы, — говорим, — хотели милицию вызывать…“ Все растерянно переглядывались, а Толя веселился! Это оказалась его старая знакомая, которую он после концерта пригласил в гости».
