Человек воспринимает себя ребенком в минуты, когда чувствует, как он хрупок, как его может не быть. Тогда он для себя — младенец, который ближе к Богу, чем к людям. Богатырев с детства страдал болезнью сердца, в последние годы еще и давление скакало, а гипертония — это часто следствие того, что все нервы наружу. Поэтому ему было отчего остро себя жалеть, но не эгоистически, а как частичку жизни, которую любил еще больше.
И вот она, жизнь, на его рисунках, невозможная красавица, рассыпающаяся цветами и звездами, взвивающаяся синим парусом неба, смотрящая на нас огромными глазами его друзей. «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно», как пел Марк Бернес.
Хотя такая острота чувства может быть только там, где взаимности нет.
На ромашковом лугу лежит девица: глаза дерзкие, губки пухлые, платье шелковое, бусы яркие, кудри белые развеваются. В волосах венок, венок синенький, а другой венок по реке плывет, кто его возьмет, тому сердце отдаст.
Никто не возьмет. Под рисунком подпись: «Автопортрет». Предельно откровенно, думайте, мол, что хотите, все будет мимо. В детстве он выбирал общество девочек и потом всегда обожал женщин, дружил с ними, понимал, как мало кто из мужчин. У него самого, как заметила Наталья Варлей, была женская душа. Многие считали, что женился Богатырев лишь для того, чтобы его не тревожили расспросами, но скорее это была попытка вписаться в привычное положение вещей. Потому что для него, человека с абсолютным художественным вкусом, риск выглядеть «каким-то не таким» разрушал гармонию бытия.
У художников, и актеров в том числе, всякая необычность, за которой видна нервная и тонкая основа их существа, придает, как известно, остроту и выразительность всему, что они делают. Более того, педалировать свою необычность, в чем бы она ни заключалась — пьянстве, адюльтерах, сложности характера, — считалось даже и естественным. Но Богатырев не мог сознательно извлекать «самый сладкий сок» из собственного неблагополучия, извлекать даже ради творчества. Нечестная игра тогда бы получилась, а он этого не терпел.
И в то же время жизнь сделала его заложником искусства, не позволяя передохнуть и вынуждая все нести туда, туда — каждый жест, каждый взгляд, каждое переживание, отдавая даже то, что обычно таят ото всех. Сидя у постели умиравшего обожаемого отца, сын обнаружил, как наблюдает уход родного человека — чтобы, если потребуется, страшные подробности сверкнули бы потом в его, Юрином, проживании на сцене или съемочной площадке. (Так Лев Толстой, придя в гости к Василию Сурикову, смотрел на смертельно больную жену художника. Так всякий художник ввинчивается сознанием в пугающие подробности…)
Ради последней правды, за которой мог нырнуть или воспарить только избранный и призванный, жизнь и оставляла Богатыреву все, что хорошо для ролей. Оставляла щемящее, слезное, больное — ведь как иначе понять ее глубинные законы, где то ли сияние, то ли грусть? И обрезала прочие, связывавшие с ней, жизнью, с ее успокоительным «как у всех», нити. Было от чего взвыть и запить.
Но есть закономерность и в том, что люди, в юные годы звонкоголосо открытые миру, с годами часто, нет, не разочаровываются в нем, для этого они слишком благодарны и сострадательны, но начинают чувствовать себя в мире неуютно, начинают болеть им. Там, где самоуверенный человек выстраивает хоть какие-то защиты, распахнутый и рефлексивный всегда проигрывает: ему нечем закрыться и не на что опереться. А Богатырев, актер редкого дарования, всю жизнь сомневался даже в своем профессионализме и всегда после спектакля спрашивал: «Ну как?» — в напряжении ожидая ответа. Ия Саввина вспоминает, что однажды пошутила: «Ужасно!» — и, увидев в его глазах подступившие слезы, тут же бросилась утешать.
Людей мечущихся, неврастеников, чудаков он переиграл изрядно, да еще подавал их немного более выпукло, чем надо, поэтому кажется закономерной одна случившаяся с его жизнью на первый взгляд странная вещь. Неизвестно, была ли в том злая причуда судьбы, но Богатырев, видно, вжился в этот образ лишнего человека. Точнее, в образ русского интеллигента, доведенный до абсурда, когда уже во всем сомневаются, даже в своем праве на существование, когда готовность пострадать возникает прежде всякой угрозы. Не присоединялось ли здесь и подспудное желание «кнута», того «унижения», о котором как-то сказал Никита Михалков — мол, оно помогало актеру в работе?.. Богатырев часто переживал по никому не понятным причинам: однажды, закрывая за племянником дверь, подумал, что тому живется тяжело, и разрыдался. «Не обращайте внимания, это с ним бывает», — говорили порой о расчувствовавшемся Богатыреве.
