Кто-то — сама жизнь? — словно добрая няня шептала: «Ступай, милый, ступай, голубок, здесь холод и серость, здесь люди не любят и мучают друг друга, здесь нет того рая, что цветет на твоих рисунках. А про жизнь все ты выдумал, нарисовал ее, а она только ниточки обрывает…» А я, ответил бы он, всегда знал эту правду, даже когда танцевали под мою веселую игру на рояле, — знал, и когда почти из всякой «серьезной» роли вытаскивал смешное, — знал, и когда рисовал друзей, тайно прижимая их к сердцу, — знал.
Но «кому повем печаль мою»?
Может, и подпись «БОГА» была его криком в вышину? Потому что больше возопить было не к кому.
В тот вечер, незадолго до первой выставки работ Богатырева в филиале Бахрушинского музея, которую он ждал с радостным волнением, в его квартире опять гуляли и выпивали. Среди гулянья раздался звонок от Ефремова: режиссер уговаривал прийти на репетицию спектакля «Варвары», главную роль в котором никому больше отдать было нельзя. Богатырев только что вышел из больницы, да еще простудился, но Ефремов (словно пытаясь удержать здесь, по эту сторону черты…) настаивал: «Хрипи, но приходи!» Так достигла кульминации борьба за его душу: что победит — жизнь или искусство? Горькая правда или блестящий вымысел?
Согласился, как всегда. А через несколько часов ему стало плохо, вызвали «скорую», но врачи ничем помочь не смогли. Друзьям, которые видели Богатырева в последние месяцы, он признавался, что страшно устал.
…А экватор, который мы мысленно развернули в волнистую линию жизни нашего героя, остался все же закольцован: уход большого, измученного, уже не властного над собой человека незаметно соединился с его младенческим началом.
«Мы вас так любим! — подлетела какая-то девушка к Роману Филиппову за автографом. — Только я забыла вашу фамилию…» Актер, приняв суровый вид, пробасил: «Вспомнишь — подойдешь».
Шутил, дурачился, понимая, что большинство зрителей и вправду не помнили, как его зовут, но обожали благодаря эпизодам в кино. Вот в «Бриллиантовой руке» мужик-глыба, кудлатый, смотрит на Семен Семеныча осоловело-сосредоточенно: «Ты зачем, дурик, усы сбрил?» И дальше, из той же сцены: «Будете у нас на Колыме…» Или «Джентльмены удачи» и роль Николы Питерского: «Деточка, а вам не кажется, что ваше место возле параши?»
Фактура не просто так дается, и классическая культура об этом знала, не разделяя форму и содержание. Могучее, объемное тело в живописи, театре, литературе часто становилось вместилищем сильного духа и сопутствующей ему доброты. Примеры — Гаргантюа и Пантагрюэль, Портос, Пьер Безухов. Великаны порой отчебучивают разные нелепости, но исключительно потому, что не всегда могут пристально разглядеть детали — с высоты птичьего полета их не видно, а обильная фигура способна по нечаянности кого-то задеть, уж простите.
Но чаще великаны, вынужденные следить за своими движениями, деликатны и тонки. Они видят то, что недоступно прочим. Благодаря Гаргантюа, описанному в романе Рабле, создается Телемская обитель, населенная прекрасными людьми, и девиз этого аббатства — «каждый вправе сочетаться законным браком, быть богатым и пользоваться полной свободой» — один из лучших среди предложенных кем-либо любому обществу. Гаргантюа у Рабле или Портос у Дюма и сами умеют получать удовольствие от жизни, и помнят, что никто не может никому запретить быть счастливым. Эти герои смелы, поскольку доверяют жизни, добры и великодушны, а следовательно — умны, как умен увалень Пьер Безухов, огромное чувствилище, в котором много от самого Толстого. Именно Пьеру достается главный приз — Наташа Ростова, потому что женщины любят в мужчине все большое. В первую очередь — душу.
А поскольку основа мироздания — гармония, то большая душа часто помещается во внушительную оболочку. Но гармонию-то еще надо отыскать в самом себе, чем Филиппов, о котором у нас речь, по-видимому, и занимался всю жизнь.
В поисках гармонии ему помогли сцена и съемочная площадка, то есть возможность прожить десятки жизней за свою одну. Актерский быт Роман «познал» с младенчества: его родители служили в провинциальных театрах, он и родился во время их гастролей. К несчастью, в родах умерла мама, и мальчик остался на руках у отца. Друг Филиппова-старшего, впоследствии игравший в Малом театре, Владимир Кенигсон, вспоминал: «Мы сидели вечером за столом — Сергей и я, а на столе в пеленках лежал Рома». Отец женился во второй раз, и та женщина заменила ребенку мать.
