В пору, оказавшуюся для Богатырева поздней, он жил в собственной однокомнатной квартире, которую, никогда прежде ни о чем не просивший, получил-таки от московских властей. Но друзья называют эту квартиру его погибелью. Татьяна Догилева вспоминает, что раз, зайдя к Юрию в гости, увидела разношерстную компанию непонятных людей, от которой «устала через десять минут, да и он, кажется, утомился». Выпивать Богатырев начал уже в зрелые годы — до той поры был, что называется, правильным мальчиком — и в пьяном виде мог расплакаться или надерзить.
Ия Саввина рассказывала, что как-то возвращался их театр поездом с гастролей, и Богатырев, нетрезвый, нахамил ей, но наутро ужаснулся содеянному, бросился просить прощения, а увидев, что она непреклонна (душевно расположенного к нему человека еще надо было довести до обиды), рухнул на колени и разразился рыданиями. «Я дерьмо, — говорил, — но когда на меня накатывает, я ничего не могу с собой поделать». — «Ты всегда кидаешься на тех, кто тебя любит и простит», — отвечала Саввина…
И вот пошли случайные собутыльники, которых Богатырев то ли не всегда мог выгнать, то ли любил за крохотку тепла и общения, пошли пьянки вечерами напролет и больницы, потому что здоровье не выдерживало «натиска» пития. Нет-нет да и звучали его слова о том, что он скоро умрет, и, несмотря ни на что, продолжалась работа — даже из стационаров Богатырева возили на спектакли. Все это напоминало поезд, катящийся под откос…
Он располнел, погрузнел, и эта бесформенность не шла ему, человеку линии, отточенного жеста, выверенного движения — недаром он любил цирк с его воздушными гимнастами, акробатами и наездниками, за всякую неточность платящими дорого. Несмотря на вроде неподходящую «физику», Богатырев и напоминал того, кто идет по проволоке. Однажды в цирке, завороженный тем, что выделывал его друг-канатоходец, решил попробовать себя в его искусстве. Прикрепили страховочную веревку. Богатырев сделал несколько шагов, сорвался, схватился руками за лонжу и, содрав кожу на ладонях, потом играл на сцене с забинтованными кистями. Но в жизни он поначалу ловко балансировал на «канате» и даже выделывал красивые «фортели», а потом уже, хотя «проволока» снижалась и снижалась, еле держался, и его «канатоходство» напоминало не столько искусство, сколько отчаянную попытку устоять на этой тоненькой линии, к которой его, такого большого внешне и такого изящного внутренне, приговорили, как каторжника к тачке или кайлу.
И все чаще он, настоящий каторжанин, в подпитии звонил друзьям, может, не из желания выговориться — ничего не выговаривал, вся печаль оставалась с ним, но в попытке уболтать, заговорить свою беду. В трезвом же виде оставался деликатным человеком, стеснявшимся потревожить чужой покой.
«Помню, когда у меня родился младший сын, Юра звонил мне, и я, понимая, как нехорошо у него на душе, говорила, чтобы он приезжал. Но он отвечал: „Нет, Натулечка, вот подрастет твой Сашка, и я приеду“».
Она уговаривала явиться сейчас же, понимая — ему нужен добрый глаз и чуткое ухо, но он отказывался: у всех своя жизнь, нечего туда вторгаться. К счастью, коротал время со своей близкой подругой, журналистом и переводчиком Клариссой Столяровой, она за ним трепетно ухаживала, возила ему и домой и в больницу его любимую еду… Но на обыкновенное человеческое существование Богатырев смотрел из своего «далека», словно с другой планеты.
Обыденная жизнь с ее уютными семейными радостями и вместе с тем столько раз описанной Чеховым смертной скукой (ах, зачем Богатырев так любил Антона Павловича и одну из своих самых известных ролей сыграл в фильме «Неоконченная пьеса для механического пианино» по его рассказам?) была, видимо, не для него. Боялся ли он «бытовухи» или смотрел на нее пренебрежительно, но, согласитесь, эта «жизнь дней» не для человека, рисующего черно-бурой лисе, свисающей с плеча дамы, выразительнейшие глаза, устремленные в тоску (а глаз дамы мы не видим), или являющего нам Андрея Миронова трагическим Пьеро, словно не было в том никогда веселости и игривости.
А губы у нарисованного Миронова — такого красавца, каким он бывал только в лучшие моменты жизни! — дрожат, будто сейчас он уйдет со сцены и расплачется. Художник, его нарисовавший, и сам плачет — от нестерпимой любви ко всему, которая вечно смешивается с болью. По едва намеченному в молодости пунктиру теперь ползла трещина.
