Он начал целовать руки девушки, впился в ее губы и долго не выпускал ее из своих объятий. Но Наташа вырвалась и с нечеловеческой силой побежала от Богатырева, бежала сколько было сил; кровь застывала в жилах, перестало биться сердце, а она бежала напрямик через дикий шиповник и кустарники, которые царапали лицо, руки и ноги, она ничего не чувствовала, она была, как в огне, а негодяй настигал ее все ближе и ближе. И чем ближе она слышала его тяжелые шаги, тем она все быстрее и быстрее бежала. Но он настиг ее: ни бежать, ни бороться она уже не могла… Из последних сил крикнула: «Виктор!» — и, споткнувшись, упала лицом в шиповник…
Отчаянию Горелова не было конца. Богатырев объяснил все происшествие тем, что из зверинца вырвался волк, и Наташа, якобы, наткнулась в лесу на этого зверя; волк бросился будто бы на нее, она страшно закричала, этот крик услышал Богатырев, прибежал и убил волка на месте. (Волка действительно нашли убитым в лесу, где произошли события). Богатырев принес истерзанную Наташу домой, а баба Анна раздела и уложила девушку в постель. Все было инсценировано Богатыревым и его негодяями-слугами, чтоб скрыть это подлое дело. На теле Наташи были даже раны и следы волчьих зубов… А Богатырев так убивался, что все это произошло у него во дворце! Он немедленно созвал лучших врачей, и они неотступно дежурили около Наташи днем и ночью.
В ту же ночь, когда произошла трагедия с Наташей, в больнице умер от чахотки Егор Ерофеевич Егоров.
Актеры уехали играть спектакль к Богатыреву, и никого, кроме суфлера Фирсова да меня, в городе не было. Фирсов взял из театра гроб из пьесы «Гамлет» и в нем похоронил Егорова. Бедняга так мечтал сыграть Гамлета!
День был туманный, дождь лил ливнем. За гробом Егорова, кроме Фирсова, Тузика и меня, никто не шел.
А во дворце медленно приходила в себя и поправлялась Наташа. По мере того, как Наташа поправлялась, она становилась суровой и возмужалой. На лице появилось выражение женщины, пережившей большое горе. Как только ей было разрешено вставать, она немедленно потребовала увезти себя домой. Вскоре случилось самое страшное, Виктор заболел скоротечной чахоткой, и мать увезла его в Крым. Он оставил Наташе письмо на десяти страницах, и последние слова письма были: «…я люблю тебя, Наташа, и буду любить тебя до гроба. Твой навеки. Виктор».
Врачи запретили волновать Наташу, и товарищи к ней почти не приходили. Театру в скором времени надо было выезжать на гастроли в другой город. Но Николаев-Свидерский без Наташи и Горелова ехать не хотел, и труппа играла спектакли пока без них. В городе говорили, что эти спектакли субсидирует Богатырев. Действительно Николаев-Свидерский жалованье выплачивал вовремя, хотя сборы были слабые без участия в спектаклях Наташи и Горелова. Отец неотступно оставался дома возле Наташи, и ей это было невыносимо, она даже часто притворялась спящей. Много раз с ней пытался поговорить Богатырев, но каждый раз Наташа отказывала ему. Как-то раз Горелов очень попросил Наташу принять Богатырева, и она кивнула головой, выразив согласие… Он вошел. После тяжелой паузы она встала, взглянула на Богатырева горящим, гневным взглядом и холодно, жестко сказала:
— Вы негодяй! Уходите вон!
— Так вот как вы со мной разговариваете, — надменно сказал богач, — я уничтожу и вас, и вашего отца. Что вы мне можете сделать?
— Уходите вон!
— Ничего, вы меня еще вспомните, нищие, скоморохи, голь перекатная, — закричал Богатырев.
На крик выбежал Горелов. Услыша последние слова Богатырева, он исступленно закричал:
— Вон, вон из дома, маньяк, самодур!
Богатырев, хлопнув дверью, ушел.
Наташа заплакала, тяжелые, будто свинцом налитые слезы лились и лились.
Шли дни за днями. Часто прибывали письма от Виктора, ему было все хуже и хуже. В городе Николаев-Свидерский решил до зимы не оставаться, и труппа готовилась к гастролям. Толстяк говорил, что он нарочно немного оттягивает отъезд на гастроли, чтобы Наташенька окрепла после болезни. Когда Наташа рассказала отцу все, что случилось с ней в особняке Богатырева, он только прижал ее к груди. Почти до рассвета они просидели молча. Потом отец сказал:
— Наташенька, я как-то получил письмо от одного человека, виделся я с ним мало, но с первого раза, как только я познакомился с ним, поверил ему и полюбил его. Теперь он на каторге, далеко-далеко отсюда. И вот он через верного человека прислал мне оттуда, с каторги письмо и заканчивает его так: «Надо верить, надо жить! Во имя будущего».
Прошло еще некоторое время. Заехал к Горелову Николаев-Свидерский, какой-то невеселый, прибитый, не смеется, не кричит, весь какой-то не свой, не смотрит в глаза ни Наташе, ни Горелову, ни мне. Ему предложили кофе со сливками, он отказался от еды, этого никогда еще не бывало. Наконец, он сказал Горелову:
— Николай Павлович, мне с тобой надо поговорить.
— Пожалуйста, Николай Николаевич, я тебя слушаю.
Толстяк немного замялся, посмотрел на Горелова, потом выразительно на нас.
Мы вышли.
