— Нет, это нас не устроит. Ваш садик мы вырубим, на вашем дворе и этой земле мы построим скотный двор и колбасную фабрику, — заявил управляющий.
— Да вы с вашим Богатыревым с ума сошли! — не выдержал я. — Варвары!
— Вы пришли издеваться надо мной, но я не так скоро сдамся. Вы задушить меня хотите, я к публике, к горожанам обращусь, жители города меня и дочь знают, они нас не дадут в обиду!
— Ну что же, обращайтесь к публике, к горожанам, куда хотите, а я вас предупредил и на днях мы приедем ломать и рубить ваш садик с вашими тополями и розами.
— Вон! — совершенно выйдя из себя, закричал Горелов.
И управляющий как бы испарился.
В труппе Николаева-Свидерского, когда актеры узнали, что богач Богатырев взял антрепризу, многие сразу догадались: он это делает для того, чтоб свести личные счеты с Гореловым и Наташей.
Актеры разделились на группы. Незначительная группа, подкупленная Штекером, который их щедро угощал, говорила, что без Горелова театр свободно обойдется и что не ахти он какой режиссер и актер, и что вот-вот приедет новый режиссер из Москвы с крупным именем, а жена его — блестящая актриса и т. д.
Другая, бо́льшая часть актеров иначе оценивала положение вещей и честно стала на сторону Горелова. Многие, как и я, приехали в эту труппу работать только потому, что знали Горелова как хорошего, образованного актера, режиссера и честнейшего человека. Это Нарым-Мусатов, Богданов, его жена Охотова, Волынский, Колокольцев, суфлер Фирсов.
А третья — такие, как Орлов-Батурин, не вмешивалась ни во что и не становилась ни на чью сторону, рассуждая, что их хата с краю.
Горелов обратился к адвокату, и тот ему прямо заявил: «Правда на вашей стороне, суд вынесет решение в вашу пользу, если речь идет о неустойке за нарушенный договор с Николаем-Свидерским, но так как здесь замешан Богатырев — вы проиграете».
Николай Павлович не поверил этому и обратился к другому адвокату, ответ был такой же; наконец, к третьему и такой же последовал ответ: «С кем вы хотите судиться? С Богатыревым. Да ведь это же миллионер».
Николай Павлович пришел домой усталый, измученный, с головной болью, свалился в своей комнате на диван. Наташе ничего пока не рассказал о своем неудачном походе, а мне под секретом сообщил. Мы решили посоветоваться с некоторыми близкими друзьями-актерами. Но не успел Горелов отдохнуть, как ворвался Богданов, возмущенный и злой.
— Это что же делается?! Это же грабеж среди белого дня! — носился он по комнате, куря папиросу за папиросой. — Нет, я ничего не понимаю, как только можно жить среди этих людей, видеть их, пожимать их руку. Негодяй! Он мне портсигар подарил золотой. Сегодня же я верну ему. Он его, наверно, где-нибудь своровал, меценат, крез, убийца! Про него говорят, что он собственного отца убил, а жену ограбил и сплавил в сумасшедший дом.
— Успокойся, Иван Арсентьевич, есть же правда и мы ее найдем.
— Да какого там черта, правда, где ты ее хочешь искать, среди богатыревых, штекеров, николаевых-свидерских и им подобных? Правда на каторге, правда в цепи закована.
— Тише, не кричи, Ваня, стены уши имеют.
— Не могу. Я когда узнал, что они с тобой сделали, я готов был побежать к Свидерскому, к Богатыреву, вцепиться им в горло и передушить их. Ах, как я кляну свое уродство, свою хилость и вот эти слабые руки.
— У тебя чудесный талант.
— Не надо иметь в этом грязном мире талант. Талант! Силу надо иметь, сильные мускулы, крепкие мышцы, чтобы богатыревы боялись тебя. Ах, как я завидую Нарыму! Я бы их громил, душил бы…
— А они тебя в кандалы да на каторгу.
— Да, пожалуй, ты прав. Ты знаешь, мой отец — лесничий — умер на каторге: он оглоблей убил барского управляющего за то, что тот его ударил. Когда мне было восемь лет, мать умерла от чахотки. Жил я и воспитывался у бабушки, матери моего отца. Она мне многое рассказала об отце. Читала мне его письма. Какие это были письма! «Будь смелым и честным, сын мой, не сгибай спины никогда, ни перед кем». Ну, Николай, надо что-то делать, надо что-то придумывать, — сказал он, немного помолчав.
Горелов подробно все рассказал ему.
Прибежала, запыхавшись, старуха Охотова и убежала в другую комнату, где была Наташа.
— Надо все спокойно, Иван, обсудить, — обнимая Богданова и усаживая его на диван, душевно сказал Горелов. — В горячке можно много глупостей наделать, а поправить будет уже поздно.
Появился Нарым. Он мрачно вошел в комнату Горелова, поздоровался с нами, сел, крепко потер лоб, вынул из кармана какую-то таблетку, проглотил ее без воды, посмотрел на друзей своими татарскими глазами и грустно произнес:
— Да, дела… — В комнате стояло тяжелое молчание, которое нарушил Горелов.
— Юсуф, ты все знаешь?
— Все! Лучше бы я не знал. Я знаю, что ты был у адвокатов, знаю, что ты ждешь ответа на телеграммы и знаю то, что или будет любезный отказ, или вовсе не будет ответа.
И бывает в жизни совпадение: раздался звонок, а через некоторое время баба Анна принесла Горелову телеграмму. Все насторожились. Горелов сказал:
