— Телеграмма из Саратова, — и медленно продолжал: — «К сожалению, вашими услугами воспользоваться не могу». — Он тяжело опустился в кресло, все еще держа телеграмму в руке. Из его рук телеграмму взял Нарым, затем Богданов прочел и передал бабе Анне, та унесла ее Наташе.
— Видишь, Коля, не надо быть оракулом, чтобы предвидеть шаги Богатырева, — промолвил Богданов.
— Но и мы не дети, театр — это мы, актеры, а не богатыревы и николаевы-свидерские, не буду я работать у этого Богатырева, хоть с голоду сдохну, — грозно поднял кулак Юсуф.
— Ох, с каким наслаждением я брошу ему обратно его портсигар, — волновался Богданов.
— Что ты! — возмутился Нарым, — мы продадим этот золотой портсигар, а за него дадут порядочно денег, и мы организуем свое товарищество, снимем театр, у нас ведь может быть прекрасная труппа: Николай Горелов — главный режиссер и актер, Наташа Горелова, Богданов, Миронова, Охотова, Гарянов, к нам пойдет Волынский и другие. А к тому времени, может быть, бог даст, у меня умрет тетка или дядька, я получу наследство и все отдам товариществу, — и встав в молитвенную позу и как бы обращаясь к иконе, он с пафосом сказал:
— Боженька, боженька, помоги мне, пришли какую-нибудь тетку или дядьку, и не так их, как их наследство.
Все громко рассмеялись.
Этот смех застала Наташа, она пришла вместе с Охотовой, бабой Анной и Волынским, который был уже навеселе.
— «Так вот где гульбищ скверное гнездо», — продекламировал Волынский. Друзья пожимали друг другу руки, а Богданов продолжал:
— Ты понимаешь, Саша, Юсуф молит бога послать ему опять тетку или дядьку, и не так их, как их наследство, и тогда мы все, — он объяснил, как бы охватывая руками присутствующих, — организуем товарищество, собственный театр без богачей и без антрепренеров.
— Правильно, — сказал шутливо Волынский, — а я — кассир.
— Боже сохрани, — вскричала старуха Охотова, — ты все пропьешь и пустишь нас по миру.
— Убей меня господь, если я товарищей обижу, — серьезно ответил Волынский. — Кому пришла в голову эта гениальная идея? Что же, прекрасный выход из положения, — продолжал Волынский.
— Мне, то есть нам, пришла эта идея: мне, ему, ему, — указывал на нас Богданов. — Нужны для начала деньги.
— Да у тебя же они есть, — воскликнул опять Нарым настойчиво. — Продай богатыревский подарок, золотой портсигар, и у нас будут деньги.
— Никогда! — возмущенно воскликнул Богданов. — Этот портсигар я завтра верну обратно Богатыреву: нам наше товарищество, наш театр надо начинать чистыми руками и с чистым сердцем, а не богатыревским золотом. Я ему верну это золото и скажу такое, что даже его совесть заговорит.
— Молодец, Иван, спасибо тебе, правильно сделаешь, — сказал Горелов, пожимая руку Богданову.
— Спасибо вам, Иван Арсентьевич, и от меня, — взволнованно промолвила Наташа, сидевшая в углу дивана.
— Ну и душа у тебя гордая, Богданов, люблю я тебя за чистоту твоего сердца, — воскликнул Волынский, — друзья мои, у меня ничего нет, беден я, как церковная крыса, но если бы у меня было огромное состояние, богатство, я бы отдал его на благое дело, сиречь для вашего товарищества. Но морду я все-таки этому богачу побью и не ему одному, попадет и Штекеру и Свидерскому. Мне рисковать нечем: или вышлют, или посадят. — Он покачнулся, схватился за голову, зажал ее обеими руками и очень искренне, мягко и грустно произнес: — Эх, бедная моя головушка, отчего ты такая буйная, непутевая, — и опустился на стул.
— «Спи, моя радость, усни», — мягко пропел Богданов, обняв Волынского.
— Не надо, Сашенька, — глотая слезы, подходя к Волынскому, тепло, по-матерински гладя его голову, шептала Охотова.
— Ну, завели панихиду, право! — недовольно проворчал Нарым.
— И верно. Пойдемте лучше за стол, закусим чем бог послал, — сказала баба Анна.
Раздался лай Фитьки, звонок в парадном. Это пришел Колокольцев. Он вбежал веселый, насвистывая соловьиные трели, — это значит, что у него наступает запой, и он предварительно уже немного выпил. Когда он вошел в комнату, все встретили его ироническими взглядами и, как по команде, все издали звук: «у-у-у!». А баба Анна с упреком сказала:
— Эх, Колокольцев, уже хватил рюмочку…
— Не издевайтесь хоть вы надо мной, — застенчиво произнес Колокольцев. — Меня расстроил этот толстый боров. Он передал наше театральное дело Богатыреву, я к нему не пойду служить, он хам, самодур! После того, как я узнал, что Коля и Наташа не будут с нами, да я, да я… — петушился Колокольцев.
— Ну ладно, ладно, идите за стол, за столом обо всем этом поговорите, — успокаивала баба Анна. Все пошли в соседнюю комнату, где был накрыт скромный стол. И долго друзья обсуждали, как организовать товарищество, где и как достать средства на театр, образно представляя в лицах, какой это произведет эффект, когда Богданов вернет Богатыреву его золотой портсигар и когда тот узнает, что лучшие актеры не пошли к нему служить в его антрепризу и создают, мол, свой театр.
Первый тост Горелов предложил за новое товарищество, за народный театр. А Богданов продолжил:
