«Мы изображали всего лишь сцену скоморохов из оперы «Рагнеда», что передавали по радио в исполнении Мариинского театра», – оправдывались мы опрометчиво, быстренько выпивая исподтишка водки в железных кружках, что осталась на донышке. И тут же нарядили мамушку-ахматоведку колдуньей Скульдой, плеснули ей поспешно заветных фронтовых сто грамм, и перед тем, как лихо опрокинуть за кадык, ей ничего не оставалось, как выдохнуть и пропеть меццо-сопрано: «Ух, язви меня всладце». <Нрзб>. С тех пор эта куртуазная фраза пошла гулять у нас, непрофессиональных алкоголиков и наивных мистиков, за заздравный тост при всяком очередном застолье. Питие веселие есть, как говорят летописи и предания старины нашей.
«Кодла» новых знакомцев и проходимцев, таких же, как я, вихрилась вокруг нашей парочки «два удальца из ларца». В этом кругу мы с Николенькой именовались братьями утренней и вечерней звезды – Эосфором и Геспером. Жили мы в нравственном сожитии, усердно пестуя дух, чуждый плотоугодничеству и… <Нрзб>. Мой убогий брат Геспер любил подшутить: шокировал гостей выдающимися своими достоинствами. Ни с того, ни сего он вынимал своего «архипа-лысого» и, стуча по столу, читал гнойный рэп. Одним махом своего детородного органа он мог убить назойливую муху на халявном праздничном застолье. Тотчас начиналось мужское соперничество в генитальном превосходстве, у кого длинней гекзаметр, и все заседатели симпозиума оказывались в проигрыше.
Играя в синематограф, мы превратили его квартиру в филиал «Ленфильма», не хватало только Сабурова на это азиатское торжище. Веселья прибавилось, когда появился магометанин Султан, турецкий отрок из Аланьи, работавший в суши-баре на Крестовском острове, а за ним потянулась перелётной стаей вся восточная братия. Поскольку они приходили не с пустыми руками, со всякой восточной снедью и закусками, мы с Николенькой не оставались голодными до глубокой осени и даже нажили жирок на брюхе. Прежде нам приходилось питаться даже червячками, личинками каких-то мотыльков, собранными с листьев алого шиповника и желтой китайской розы, что кустились на клумбах у парадной. Мы их заготавливали впрок в морозильнике, потом поджаривали вместе с рисом в пикантном соевом соусе. Этими же личинками подкармливали аквариумных рыбок, которые так быстро зажирели, что порой попадали в уху. А среди забав наших вечеринок пользовался популярностью конкурс на лучший тост о самых красивых ягодицах одного из участников симпозиума в подражание греческим эпиталамам и эпиграммам. Жертву конкурса красоты выбирали детской считалкой: «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана. Буду резать, буду бить, всё равно тебе водить».
Веселье было не хуже, чем у «августейшего больного» князя Николая Константиновича Романова во время его трёхгодичных крымских каникул в Балаклаве. Туда нам еще предстояло наведаться вместе с Николенькой, пускаясь в бега от буржуазного правосудия и римского права…
… Кралечкин уехал к милым могилам в конце апреля 14 года. Всю дорогу, отвернувшись в окно, он декламировал монолог, звучавший со старой сцены Мариинки: «… Простёрлась моя печаль за мой последний час, и плачет кровью сердце, как представлю себе картину я времен беспутных, развратных дней, что суждено вам видеть, когда я буду возле предков спать».
В оставленной квартире с мертвящей тишиной оседала золотистая пыль забвения. На слой пыли присел Орест Океанов в неприхотливых размышлениях. Один на один с пустым холодильником, с пустыми закромами, с половиной кружки чечевицы и замороженной собачьей костью (велели по телефону, уже отъезжая, не трогать) – всё выгреб ли доброхоты! Он остался на правах то ли сторожа, то ли квартиросъёмщика, то ли хозяина, то ли приживалки, то ли бедного родственника из дрейфующей провинции какой-то вымышленной Океании.
Сочинительство стало для Океанова литературным понуждением, повелением Кралечкина, в котором проснулся взыскательный руководитель литературного объединения «Архэ». Кралечкин обещал протекцию в издательских кругах, если Океанов напишет «мемуар» – ну нагонял на себя важность и влияние. Или хотел иметь барыш. Стиль покровителя ему не шёл. <Нрзб>.
Вместе с хозяином уехали на деревенское приволье две оголодавшие собаки, рыжий флегматичный кот и «клишоногий ведмедик» Кларэнс, названный в честь одного шекспировского принца из «Короля Генриха Ⅳ». Его герой был воспет в пошлых стихах эпохи либертарианской разнузданности и, разумеется, в духе «занавешенных картинок» Михаила Кузмина эпохи самодержавного декаданса и военного коммунизма. Эти две эпохи будто смотрелись в кривое зеркало друг на друга и строили кривые рожицы и каляки-маляки, показывали друг другу поганые языки на потеху эфемерной публики.