На Николеньку эти слова действовали волшебно. Он замирал в срамной позе, пока у него не менялся образ мысли в благопристойном направлении. Образ мысли определяет характер бытия. Можно представить себе, что он вытворял с портретом наедине. Всё его паскудное поведение объяснялось тем обстоятельством, что светильник разума его светил так тускло и смрадно, что не полагал различия между законом и естеством, устанавливаемыми народными избранниками всея держава в сопровождении молитвы: «Всякий да яст, всякая душа да трепещет». Николенька, этот божий человек, и впрямь вёл себя как литературное животное, будто мечтал попасть в стойло богемной буржуазии. За что я невольно прозвал его то «августейшим», то «князем», то Николенькой Бобо. Ум с безумием ходят рука об руку. Я тоже приобрёл повадки интеллектуального животного с «августейшими» признаками «дегенеративного психоза с притуплением нравственного чувства», как написали в анамнезе. Без шизоанализа романа с поэтическими деменциями не обойтись, дорогой читатель. Берегись!
Все эти анекдоты про Николеньку годятся, пожалуй, для литературного вечера в музее имени М. Зощенко на потеху публики, куда нас занесло однажды за компанию. Там я познакомился с поэтессой по имени Д., любившей наряжаться чухонской бабою в постолах с бидонами в руках да с тавлинкой в зубах. Уже много лет она носит черную футболку с рыбьей головой, озадаченной одним лишь вопросом: «Where is to fuck?»
«Может быть, предложить ей быть нашей Кисой? – осенило меня.
– Николенька, что ты думаешь, нам с тобой нужна Киса?
– Киса нужна, – согласился Николенька. – Я буду её гладить.
– Уж всяко Д. заменит тебе злой ахматовский портрет, который ты вожделеешь до одури.
Д. говорила, что то самое погромное партийное постановление оргбюро ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 года о двух стилистически несовместимых авторах – «комедийном» Зощенко и «трагической» Ахматовой – знаменует собой рождение такого рода будущего советского постмодернизма, где будет растворена советская литература вместе с её апологетами и жертвами. Что-то в этом роде, как помнится. Она умна, Д., если я не глуп, конечно, ибо влюблённый в неё, внимал её критическим суждениям без обсуждения. Разве об этом роман с деменциями? Ну, не столь важно.
Стоит добавить только в продолжение этой мысли: коли так, то этот пресловутый набивший оскомину постмодернизм следует считать не художественной практикой имитаторов, а идеологической провокацией и шарлатанством. Будьте бдительны, товарищи читатели! Подмена понятий – излюбленный приём иллюзионистов от литературы. Так или иначе, чтобы ни мурлыкала Д., мы соглашались с каждым её словом, поскольку вскоре она стала нашей «опчественной» Кисой, и нам втроём было весело проводить время. Для любителей русской словесности Д. организовала так называемые «квартирники» в духе толстовского семейного фаланстера – с крепким чаепитием, с посиделками, с чтением стихов Ахматовой и рассказов Зощенко. Некоторым бедолагам предоставлялся ночлег или ванна. Жизнь в квартире Кралечкина беспрестанно двигалась, вертелась, трещала, ломилась в двери.
Однажды в наш фаланстер заехал с проверкой бородатый человек по имени Рома Мау Линь, отпрыск китайского народа, наследник культурной революции хунвейбинов. Его голубые наивные глаза впялились на меня, как жертва на своего насильника. Всем известно, что «виктимные» юноши часто ищут опасных путей и одержимых типов, чтобы стать их сексуальными жертвами, за примером не надо далеко ходить. Пухлые алые губы что-то промямлили… <Нрзб>.
Мы с порога прониклись взаимной симпатией «пугливой лани и крокодила». И с этого момента предавались разнообразному веселью под водочку и под селёдочку, купались в Муринском ручье, катались на его «Жигулёнке», ездили в деревню Погост, спали втроем на чердаке его родового гнезда на подстилке из соломы, под крышей шебуршали и попискивали электрически летучие мыши, чрез кров заглядывала луна.
Как-то раз после полудня в разгар веселья с маскарадом, мы, переодетые дебардером, танцуя канкан, предавались восхищению жизни. Вдруг явилась-не-запылилась с велосипедом под руку с внезапной проверкой мамушка Мау Линя, известная ахматоведка, уволенная за плагиат из музея Ахматовой в Фонтанном доме, и вскоре впавшая в суетный мистицизм поэтического толка, и, завидя это двусмысленное сходбище, стала обличать с порога присутствующих в «бесстыжем неистовстве» и накликать греховную бездну. Что тут было! <Нрзб>. А мы-то что, мы ничего <Нрзб>.