На вырученные деньги за проданные у метро Кралечкины антикварные книги, которые почивали в нераспечатанных типографских пачках четверть века, мы прикупили в зоомагазине разных рыбок – пару гуппи, пару золотых рыбок, пару красных меченосцев, пару бычков и прочей твари из моллюсков.
Николенька заботился о рыбках и обо мне вкупе, мы жили счастливо, если не считать проверочных телефонных звонков от хозяина. Он напоминал мне о том, чтобы я выслал ему денег, чтобы я заплатил за свет и коммунальные услуги. Поскольку книги Кралечкина расходились плохо, мы взяли постояльца. Этот доход позволял нам худо-бедно существовать.
Мой блаженный брат Николенька, страдающий как великий князь Николай Константинович Романов «folie morale» – «нравственным безумием», был очарован портретом ААА, молился на него неистово, возбуждался от него ретиво. Прижимался к нему щекой, тёрся непотребно, лобызал его смачно, пока портрет на стене не вынес назойливой любви и позора и не возопил на юродивого поклонника благим матом: «О-о-от…и-и-и-бись, маньяк! Вали отсель!» Николенька вздрогнул, отпрянул, испугался, зарыдал, прибежал в мою комнату и стал долго и сбивчиво жаловаться на злобный портрет:
– Она злая, злая, ведьма! Она обижает меня, маленького! Ы-ы-ы! Нельзя обижать маленьких! А-а-а-а-а-а-а-а… Лейтесь, лейтесь слёзы горькие мои…
Все эти и последующие похабные мизансцены, похожие на скверный анекдот из Достоевского, что случались в квартире Кралечкина, так и просятся на московскую сцену «Гоголь-центра» модного режиссёра Кирилла Серебренникова, скажем мы, авторы, не без умысла. Ну а роль Акумы непременно должна бы исполнять народная актриса СССР Ахеджакова, ведь ей не впервой изображать жертву ревизионизма и режиссёрского произвола на исторических подмостках.
Николенька возбуждался от легкого прикосновения. Если он прикасался к стулу, то стул становился объектом его сексуального фетиша. Если он прикасался к дверному косяку, то косяк трещал и разлетался в щепки, как трухлявый пень. Случилось как-то раз не разминуться нам в дверном проёме на кухне, и не успел я повести суровым оком, как оказался на его вертеле, словно истекающая жиром кура в гриле. Николенька был исполнен интеллигентной вины и православного покаяния, но поступал всегда без стыда. Повинный и бесстыдный… <Нрзб>. Об оном, стыда ради, умалчиваю, как сказал бы летописец. Этот эксцесс я простил ему из христианского чувства к нему. Я простил его также за то, что он мог процитировать Владимира Ильича Ленина наизусть, с любого места в его полном собрании сочинений, почти слово в слово, даже с его интонацией. И хотя Николенька заикался, врал как пил воду, но цитировал без единой запинки, несмотря на шесть выпавших зубов, стоявших вкривь и вкось. Я называл том и страницу. Если ему это место нравилось, то он цитировал вдохновенно. Если нет, то говорил уныло: «Дальше». Если Николенька пускался в рассуждения на какую-либо тему, то не было такой узды, которая могла бы обуздать его мысли, брызгающие как газировка с сиропом за три копейки в советском автомате «газ-вода».
Поскольку в будущем я намерен был предаться художественно-критическому исследованию собственного сексуального опыта в духе диалектического солипсизма, то предпочитал гадать по двум ленинским книгам – «Философские тетради» и «Материализм и эмпириокритицизм». Страницы этих книг были исчерканы химическим карандашом. Кто-то писал: «Автор дурак, автор дурак». Говорят, что последняя книга была продиктована большой философской обидой Ленина на соратника по партии Богданова, изменившего диалектическому материализму с идеалистической метафизикой. С Инессой Арманд, значить, можно изменять Надежде Крупской, а вот с метафизикой – грех! Право, это не логично, двойная мораль. Черт их разберёт этих большевиков! Они за идею или за народ? Идеология vs метафизика.
Бывало, прежде чем отправиться в город, я гадал на Ленине, говорил Николеньке: «Что меня ожидает?», и называл том и страницу в ПСС. Впредь же я был осторожен с ним, что касается тактильного общения. Когда он приближался ко мне, я заранее вскрикивал: «Морская фигура на месте замри!»