Сабуров знал, что спросить его, чтобы паузы не были долгими. Он будет рассказывать о своих пингвинах, о белых медведях, о куколках и бабочек, о метаморфозах насекомых, о несчастном бобре, которого спасал в реке, рискую жизнью. Снова будет рассказывать о перепуганном выводке утят на трассе, которых тоже спасал от проезжавших авто, о Кралечкине, как отвозил его в деревню «подальше от нового сословия господ», чтобы там сочинять затрапезные эклоги деревенского изгнанника. Расскажет о трухлявом домике в Погосте, куда они поедут на «Жигулёнке» на могилу Ганнибалов…
Да, это так, он предсказуем, но всё-таки он украшает одинокий досуг гения, и плоть смиряет страстно, дает взбодриться ей в урочный час, и это счастье, которое внезапно может отнять подлая сука-смерть, уже хватающая его за хромую пятку. Будущее – это смерть, а настоящее – это жизнь. Жми на педаль, Сабуров! Гони! Гони во всю прыть! Сабуров подбадривал себя, всё еще веря в магию слова.
Ноздри его расширялись и трепетали.
Наматывая круги окрест и по периметру острова, Сабуров будет обкатывать свою мысль о власти художника над… Сабуров знал, что его идею продумает сценарист, но прежде идею нужно сформулировать. Будет и мизансцена, и скорбная интонация. Чтобы голос его звучал в кадре…
– Мне голос был, – сказал весело Сабуров, обращаясь к спутнику. – Что-то я соскучился по пряной эстетике «ваби-васаби», давненько не едал «сасиму-мисиму» с кровью, помню в Роппонги сиживал под токийской башней и сливами… Он подумал с европейской элегантностью и восточной толерантностью: «Не пригласить ли турецкого магометанина на petis levès amour detrois?»
– А, давай-ка, мой друг, на обратном пути заедем в суши-бар к магометанину, купим у него рисовых роллов на ужин, он их хорошо катает, рис не слипается во рту.
Мау Линь любил экзотические угощения из щедрых рук маэстро.
…Султан хитровато улыбнулся:
– Идите, дорогие, я вам доставлю роллы на дом. Заказ принят, мои дорогие клиенты. Доставка бесплатно. Сделаю в лучшем виде. Бонус от заведения.
…А вечером они примут душ. «Ты приедешь ко мне загорелым, просоленным морем античным, с шоколадным упругим телом, с карим взором неприличным. Я прижмусь к тебе со всею силой, силой страсти за ночи разлуки накопленной, и ты, мой милый, разожмёшь едва ль мои руки».
Как не похож в этом стихотворении возлюбленный принц Кралечкина на его бородатого царевича-самозванца Мау Линя! И всё же чувственный идеал любви запечатлён в поэтическом образе из-под пера Кралечкина убедительно. По возвращении они накормят попугая Ангела, поворкуют с ним, выслушают обиды, жалобы, упрёки и послушают на немецком языке монолог из «Фауста».
…Наполним магнетическую ванну душистой пеной до степени сомнамбулизма, выпьем порцию сгущённого азота, пустим плавать кораблики, резиновых уточек и других зверушек. Пусть плюхается мохнатый арктический медвежонок, мой юный сталинский наследник Мау Линь, царевич мой самозванец. О мягкие игрушки, о тяжкие грехи! Видел, видел у него в портмоне календарь с портретом генералиссимуса Сталина с его пророческой цитатой про мусор на его могиле, про ветер истории. Тень его бессмертна. Ужо ему! Ужо!
Надо взяться за ум этого юного сталиниста. Историю творят историки, поэты, художники и мы, кинематографисты тоже творим историю народов. Мы сильны мнением! «Не войском, ни польскою помогой, нет, а мнением!» – молвит Пушкин. Чьё слово последнее, того и правда. Коль разгулялась такая либеральная бражка, то правда тоже должна быть приватизирована – как недра, заводы, пароходы, порты, газеты, СМИ. Правду следует отдать сословию жрецов. Нам! Мы должны быть языкастыми, как шекспировская Молва. И слово художника должно быть царским: «Не должен царский голос на воздухе теряться по пустому. Как звон святой он должен лишь вещать великую скорбь или великий праздник». Вот-вот, вот где следует искать мою интонацию. Истина там, где правильная интонация, между великой скорбью и великим веселием.
…О предвкушение любви! Чудесно жить! Прочь стоны, жалобы, нытьё… Прощай, прощай! О власть любви! Веление счастья! Благодать! Столько всего еще впереди, сколько великолепных идей! Ратный бой за культуру без границ на поприще цифрового кинематографа – инструмента мысли. Этот всем понятный язык, созданный гением Эйзенштейном, превратился в орудие власти. Речь избыточна, поскольку вербальная логика слишком медленна для воздействия на ум, на человеческие массы… А это мимо кассы!
К тому же Витгенштейн уже подложил динамит под вербальную реальность, творимую речью и грамматикой и синтаксисом языка. Кино – это язык императивного мышления! Не надо ни софистики, ни силлогизмов. Некогда тратить время на всякие слова! О, подлинно же легкодумное твоё вольнодумство!