Катаясь с ветерком по дорожкам и паркам острова Елагин, мысли Сабурова набирали обороты в кинематографическом беспорядке, взвихрялись в стратосферные слои видений, обретая ту поэтическую легкость и безбрежную свободу, в которой он давно не купался – вращайтесь шибче мысли, не надобно им дать остыть! Слова царского полюбовника Фёдора Басманова из глубины истории подбадривали Сабурова в минуты in dubia.
Мысли его, обычно жалобные, ибо был несчастлив
…Крути педали, мой принц Мау Линь, свидетель срама моего, свидетель счастья! Сенсей, мастер чайной церемонии, сегодня в ударе! У-у-у-ех! Прочь с дороги белочки и зверочки! Всяческие мысли, омываемые отвагой и мстительностью, вихрились в пегой голове Сабурова и раскручивались ускоренным вращением колёс его великолепного велосипеда; ему хотелось творить как шедевры эротического самолюбования, так и шедевры общеисторического покаяния, и чтобы эти темы сливались в одном кинополотне. За спиной его размахивали два вороньих крыла. Солнечные лучи играли на спицах мелодию счастья.
Велосипед мчал, не чуя родной земли. Только горе умным бывает, а счастье глупым! В горе человек умнеет, в счастье человек глупеет. А что важнее для разума? Вестимо, только благодать Иерусалима от небесного пройдохи и подхалима. Над счастьем, над разумом, над скорбью летели елагинские вороны и кричали: «Cave, cave!» Вороны взрыхляли крыльями пустоши петербургского воздуха, будто заскирдованные золотистыми облаками. Там, в зримом ничто трудились невидимые небесные жнецы. Слышен был свист серпов. Им вторил издали звон колоколен. Медленно истлевал свет.
– Лети, Черный ангел, лети мимо, кыш, наглый, не каркай, сволочь! Не отдам тебе моё счастье сегодня в полночь! Deus videt.
– Ucelli, ucelli! – слышались сентиментальному Сабурову давно забытые голоса венецианских озорников, гоняющих ворон. – Кыш, кыш! – звучали дальним эхом голоса, которыми претворились воздушные духи, преследуя смертных. Им вторили мутные волны, покачивая безмятежные гондольеры.
– А вот и Султан, Султан Газы-Гирей! Сабуров заскользил в шассе-круазе к дверям.
– Заходи, любезный турок! Давай хурма и персик!
–Yasasin Devrim! – бодро приветствовал Султан.
– Стамбул гяуры нынче славят, – отвечал стихами Сабуров. – Дай бог, сойтись на поприще не ратном, в бою любовном. Заходи, заходи, мой друг! Чалму примеришь, она из реквизита «Ленфильма»! В чалме ты будешь прекрасен, как Иосиф в пёстрых одеждах в каменистой пустыне. Войдёшь в мой целлулоидный шкаф навечно, как в шатёр входила Руфь, Ноэмии сноха. Здесь кальян и восточные сладости, всё попробуй, отведай, пригуби из кубка таврического вина из мясистого винограда, намятого босыми ногами невинных славянских девушек, вкуси запретного плода. Прочь, скорбь-печаль! Лейтесь, слёзы радости!
Сабуров велеречив и щедр, когда сыт и бодр.
– Пейте кутью с мёдом, ешьте сочиво! – приглашал к столу Мау Линь.
– Amo ergo sum! – повторяли все трое любовное заклинание.
Вечер обещал быть томным, говорливым, сладострастным. Мау Линь исполнял роль диджея. Грустя лёгкой грустью о Кралечкине, убитого горем по погибшей собаке, сбитой под Ижорой машиной, он завёл его любимую пластинку с Полой Негри.
Зашуршал чёрный винил, сдвинулись небесные сферы, зазвучала мелодия старинного танго: «Mein Herz ist aufgewacht, weil der Tango Notturno eine zärtliche Kunde deine Liebe mir sang». Паркет скользил, чуть поскрипывая. Танцевали втроём, роняя на пол вретища. Неловкий Сабуров поскользнулся и упал. Его быстро подняли крепкие руки.
«Тургенев – cancan. Грустно», – мнительно подумал Сабуров и улыбнулся чрез силу. Он разделял чувство смерти великого русского писателя-либерала, но продолжил веселиться вопреки всечасным угрозам жизни. «Закрытый гештальт для искусства – это нормально, а для жизни – это смертельно…» – умно резюмировал Сабуров…
Чалма на голове Султана покачивалась в такт старинного танго, адали купол храма, когда с остывающего океана несёт суровой непогодой, а над городом начинали вихриться и потрескивать электромагнитные волны новой смуты.
– «Поэт – брат дервишу, меж тем как мы бедные…» – щегольнул цитатой турок и быстрее закружился в одиноком мистическом танце дервиша. – «Благословен час, когда встречаем поэта!» – продолжал выкрикивать Султан, прозванный в этот вечер навсегда одноплеменником Газы-Гиреем.