…А теперь другая важная мысль родилась в его уме, и «не надобно ей остыть», убеждал себя Сабуров. Наверное, свой фильм он начнет с этой книги, со стихотворения этого сурового юноши-сталиниста. Кстати, как сложилась его судьба, этого Рудольфа Соколова? Что знает об этом Кралечкин? Надо было бы испросить, это ведь его книга. Листок оттуда. Сабуров сам будет в кадре своего фильма, в прологе будет листать синий пушкинский синий том, откроет драму «Борис Годунов». А может быть взять первое издание, 1831 года? А?
….Вороны, летевшие низко, будто вторили его вопросу:
«А!А!А!»
Сабуров продолжал думать вслед вороньим выкрикам:
«В Кремле не можно жить. Самозванца спесь…»
…Да, из книги выпадет тетрадный листик. Он развернёт его, прочтёт вслух это чудовищное поклонение мёртвому сатрапу, диктатору, смертоубийце, нацарапанное корявым детским почерком кремлёвского курсанта 1953 года…
И отталкиваясь от этой мизансцены, он начнёт разворачивать своё киноповествование о русской кровожадной власти одним кадром, без единой монтажной склейки. И таким образом завершит тетралогию, его кинематографический опыт драматических исследований природы спесивой власти, попирающей гражданские права.
В противовес «русской власти» он решил взять японскую идею сакральной власти, восходящей к богам. Он считал, что японским императорам удалось сочетать политическую власть с эстетической властью. Императоры, удалённые от власти, занимались или поэзией, или энтомологией. Эта антитеза пришлась ему по нраву для художественного расследования.
Предстояла поездка в Страну Восходящего Солнца, в древнюю столицу Нара, на гробницу императора <нрзб>, по следам блистательного принца-ловеласа Гэндзи…
Как должно быть устроено государство, чтобы эстетика сакральной красоты владела сознанием правителей? «Нет никакой идеологии, есть только красота!» – сформулировал для себя тезис Олександр Сабуров.
– Боже мой, кто нами будет править? Самозванцы, шелупонь. Царя, царя! Сердце царево в руце божьей. Царь – есть раб истории. Светоч правды! Инок скорби… Александр Исаич, возвращайтесь в Глубинное государство.
Глубоко и рискованно власть исследовал языком синематографа Эйзенштейн. И более никто после него, пожалуй. Да, никто. Ну, не считая, конечно, «Триумфа воли». Он должен восполнить лакуну, пробел, залатать прореху. Восстановить мысль в русском кино. Нужен новый монтаж. Время снова выходит на вираж, чтоб собрать урожай новых жертв. Власть времени… Над красотой не властно время…
Красота его кинематографа писалась из теней и полутеней, из тонов и полутонов, метафор, символов и прочего поэтического bulut-mulut’а (как сказал бы Султан). Мысли его текли, не зная берегов, как свет в долинах Клода Лоррена. Предстоял каторжный труд найти европейское русло акведука для его азиатских мыслей… <Нрзб>.
…Сабуров снарядился в облачение для велосипедной прогулки – шорты, футболка, кепка, кроссовки, носки. Черное, белое, красное, красное, белое. Загорелые ноги, подтянутый живот. Не тучен, не скареден. Бодр, свеж, быстр. Поджарый, коротко стриженный, седовласый. Лёгкая грусть на устах смывалась благородною усмешкой. Звякнул велосипедным звонком, сказал «пока-пока» унылому попугаю Ангелу, проводившего хозяина косым взглядом, велел вести себя мирно, чтобы не швырял вещи. Он выкатил велосипед на лестничную площадку, где столкнулся с соседом, поздоровались, поговорили о переменчивой петербургской погоде и противостоянии на политическом фронте в высоких атмосферах власти. Спустился вниз на бесшумно скользящем зеркальном лифте.
Небо синело в прогалинах. В холодных водах Невы плавилось лужёное солнце. Закат бредил. Сабуров щурился: «Люблю сие разлитое незримо таинственное зло…» Сиял бардовым цветом поток жидкой стали. Небесные сталевары-стахановцы трудились до заката в поте лица, мускулистые спины их лоснились. «Алоэс огненный цветёт», – как всегда подумал Сабуров, глядя на этот небесный окоём «cielo azul» в облаках «fine fluer». Вдалеке дымили трубы какого-то завода, словно «флагов мягкие извивы» – казалось, что в гавань входил пароход чужой стороны. «И, неподвижный я стоял, и всё забыл, и по простору Невы великой – волю дал блуждать задумчивому взору…»
У моста на остров Елагин его поджидал Мау Линь (Мяу Линь), прозванный им маньчжурским принцем исчезнувшего царства. Сабуров, заскучав, сбросил sms о встречи и тот примчался на метро. Пусть недалёк умом его новый обожатель тридцати трёх лет отроду, но у него есть опыт пересечения пространства. Пусть собеседник никакой из него, пусть инфант, пусть…<Нрзб>. Мау Линь любил исподтишка нашкодить с единственной целью: вызвать гнев, потом льстиво повиниться: «Я виноват перед тобою, цены услуг твоих не знал…» Это нравилось кинематографщику Сабурову, которой всегда ждал смирения и повинности.
Мысль его, подобно стыдливому лучу, облизывала чело моряка, дремлющего на палубе воображаемого корабля.