И сердце у старой женщины затомилось. Затомилось, как у молодой m-ll, которая поняла, что не встретится больше с любимым. Облако нависало тенью над трамваем на всём его неуклонном пути. Трамвай бежал presto presto e delicatamente. За ним бежала мокрая собака, похожая на Александра Сергеевича Пушкина, выкарабкавшаяся из Мойки. Кто-то сказал: «Граждане, трамвай идёт в свой последний путь, идёт в Тайцы».
Двери затворились.
«Что ж и нам в последний путь! Прощайте, граждане ленинградцы! Отныне мы не граждане, а население, отныне мы китайцы-тайцы-тайцы…» Плыл колокольный стон.
Он задевал кончики листьев цветущих каштанов. Листья отяжелели набухающей росой.
Росы напитались пылью, пыльцой, ознобом, свинцовой синевой неба…
Фронтон Московского вокзала немо ответствовал проезжающему трамваю-особняку: «Миру – слава!» Вагоновожатой трамвая была Акума. Лозунг на его краснокирпичном борту возвещал: «Миру – мир!» Из уличного репродуктора, сотрясая хмурый воздух над площадью Восстания, неслась оратория: «Восходит заря коммунизма. Правда знаний и счастья у нас, если б нашу святую отчизну…»
…Евгенислав Цветиков, в нахлобученной кепочке (никогда не носил), с заломленной папироской в зубах (никогда не курил), небритый (всегда выбритый), с меланхолическим влажным взором брошенной собаки (терпеть не мог бродячих псов), направлялся без особой надобности в гости к Михаилу Кралечкину. Поводом для этой поездки стало желание посмотреть библиотеку знаменитого филолога, быть может, на предмет оценки и покупки скопом. Обычно по жизни он полагался на интуицию, разум, волю, инстинкты и никогда на расчёт, поэтому не нажил капитала эпохи первоначального накопления. Побеждало всегда безрассудство. Это качество охраняло его от катастроф при всех его сексуально-финансовых банкротствах. Кривая, как говорится, выводила его к неожиданным поворотам его судьбы.
На Пяти углах он сел в трамвай с обрушенной кладкой из красного кирпича. На выступах трепетала сухая трава, дразня его чувствительные ноздри резким запахом предзимних хризантем, напоминая о горестном детстве, когда он плёлся, путаясь в чужих шаркающих ногах, за гробом девочки Кати Соколовой и подбирал смятые надломанные цветы скорбной процессии из родственников и соседей… Он обожал её, больше чем других девочек.
Выбоины в кирпичной стене трамвая настороженно таращились на город чёрными амбразурами. Жизнь минула, а трамвай ехал всё теми же наезженными маршрутами, будто в нём везли насельников советского государства на убой. Еще немного, наберёт скорость и пойдёт не земными, а воздушными путями. Акума скажет на прощанье: «Пространство выгнулось и пошатнулось время».
Прямо-прямо, прямёхонько, мимо афиши театра на Литейном «Печальный однолюб», мимо тумбы Ленсовета с афишей «Рычи, Китай!» (Кто-то шептал: «И вот отныне читают уже в Пекине «Anno Domini»), мимо Дворца Чудес Н.К.В.Д.; мимо памятника Некрасову, вокруг которого кружили разряженные сектанты-кришнаиты, мимо табачной фабрики имени Урицкого (захотелось раскрутить пальцами папиросу), мимо шоколадной фабрики имени Надежды Крупской, мимо жёлтого одуванчика у ограды Волкова кладбища (сказали: «На Волховское»), мимо лягушки в чутком оцепенении в дренаже; по нескончаемому проспекту, похожему сразу на все ленинградские проспекты, которые лениво уползали в бесперспективность придавленного к горизонту небосклона; мимо видения Пушкина на Невском взморье, крашенных приземистых крестьянских изб под соломенными крышами с прорехами и скособоченных сараев когда-то процветающей чухонской деревеньки средь тощих пастбищ в широких снежных залысинах и прочей жмуди. Немощь и бессилье северо-русского пейзажа тянулась за кирпичным трамваем, роняющем по пути старинную кладку, будто клёны листья, запятнанные в кровавом преступлении петербургской осени. Кого-то убили. Говорили: «Акума мстит тем, кто расшифровывает тайнопись её поэзии»…
Вот откуда просачивается леденящая прозрачно-жёлтая река Суйда, шириной всего-то в один прыжок, в которую, поди, юный Александр Сергеевич Пушкин, дурачась, окунал свои смуглые эфиопские ноги с округлыми, как синеокая луна над Охтой, ухоженными ногтями (учитель русской литературы Вера Николаевна Сироткина ругала: «Евгенеслав, не грызи ногти на уроках!»).
Река, что ныне мальчишкам по щиколотки, огибала гранитные могилы рода Ганнибалов, потом огибала деревенские скопыченные пастбища, где когда-то сектанты-толстовцы, прикладывая руки ко лбу, внюхивались вдаль общинного бытия, усердно навозили мартовскую землю, чтобы взрастить кой-какой сельхоз урожай.