Они не подозревали друг о друге; не подозревали, что едут они по адресу проживания Михаила Кралечкина, на его затянувшийся юбилей, угрожавший ему деменциями разного характера; не подозревали, что едут они каждый в своём пугливом времени – Мелхола Давидовна в вечном прошлом, в 1979 году, к подающему надежды молодому литературоведу Кралечкину, а Евгенислав в преходящем предстоящем, в 2014 году…
В смертных ожиданиях Кралечкина стало всё возможно, и чего только не посулит смерть-выдумщица. Они едут, блуждая в периферийной семантике его сновидений. Ну и пусть…Бог с ними! А нам-то что, соглядатаям, какое дело до них? Они едут из воспоминания в сновидение, едут в петербургских кавернах времени, похожем на витиеватые мутные каналы, на казематы на Шпалерной, на коридоры Петропавловской крепости, тропинки Летнего сада, на подвалы Михайловского замка, на зашлакованные альвеолы Кралечкина…
И подумалось (будто по-старушечьи кто-то нашептал со злобы ли, с отчаянья ли): «Что ли все умерли, что ли все претворяются мёртвыми?»
У Обводного канала копошился мелкий люд, топтавший розовых дождевых червей на щербатом асфальте калошами фабрики «Красный треугольник», оглядывались по сторонам пьяные лиговские девки почасовой оплаты, а вслед за дирижаблем плыл недвижимо город-герой Ленинград, опрокинутый навзничь в невскую синеву, бегущую на одном месте, наперегонки со временем.
Среди блёклых вечерних фонарей в обломке речной ракушки-песчанки вздрагивала и дрожала от всхлипов волны перламутровая луна. Кто-то дирижировал этим временем, неуловимым как эфир. Мелкий озноб, словно уколы хвойных игл, пробрался тайком за шиворот Евгенислава, кто-то коснулся холодной рукой до голени.
Вдруг на него наплыла аморфная, как слизень на капустном листе, мысль: «У времени, должно быть, не прямолинейный, кругообразный вектор движения, совершаемого в одной точке как феномен вечного бытия. Поскольку у бытия нет центра, то в каждой точке проистекает другое время, интерферируя со временем в других точках, порождая хаос… Время иллюзорно, движется и не движется, как облако на трамвайных путях…»
Трамвай отстал от «Виллиса».
По мере удаления автомобиль превращался в чёрного майского жука, бегущего по муравьиному шоссе так быстро, что пыль из-под его лапок клубилась и вихрилась, и вот-вот в этом пыльном вихре исчезнет весь мир. Золотокрылышкуя, жук взмыл в поднебесье, с ниточкой на задней лапке, и утонул в фиолетовой дали. А следом за ним бежал мальчик, держа ниточку в руках, в кожаных австрийских ботиночках, шнурок развязался и волочился по земле.
Он кричал почти навзрыд: «Папа, папочка, миленький, не уезжай, не уезжа-а-а-ай!» А вслед ему кричала всполошенная бабушка: «Мишка, не беги быстро, упадёшь! Мишка, упадёшь в лужу! Ботиночки собьёшь новенькие-та-а-а! Ах, негодник недоделанный! Ах, пострел недопечённый!» Мальчик наступил на шнурок и упал в пыль, вытянув вперёд руки, до крови сбив ладошки…
«А-а-а-а!» – писклявый старческий вопль огласил комнату, разбудил медвежонка, лежавшего у него под боком.
«Какое счастье, что бог не дал мне сына, какое счастье, что у меня есть псина…» – пробормотал старик в полусне.