«Угрюмый, насупленный всю зиму Исаакий возрадовался, возликовал…» Женщина закрыла блокнот, не закончив мысли, спрятала в сумочку. Екатерина Павловна Соколова прислонилась к окну трамвая, едущего из порта далёких Турухтанных островов. Пожилая полная женщина ничем особенно не выделялась среди других ленинградских пассажиров. В пальто из модного японского трикотина цвета сирени, в пуховом оренбургском платке, завязанным узлом на подбородке. На коленях у неё сидел, словно собачка-такса, дряхлый ридикюль. Пухлые руки женщины цепко держали потасканную поклажу, поглаживали дерматин.
Екатерина Павловна несла по жизни свои сны и воспоминания, как аквариум, боясь расплескать. Ехать ей было ещё долго. Ей нужно было на кладбище. На Всеволожском был похоронен её сын Рудольф, рядом с ним она берегла место для своей могилы, ухаживала за ним, заранее высаживая рядом разнообразные цветы. Любила ландыши, лилии, фиалки, примулы… « Еще ехать и ехать…» Она любила этот долгий весенний путь, потому что дорога наводила её на размышления, успокаивала. Солнце мелькало за окном, будто играя…
Велосипедист, в котором встречные узнавали документалиста Олександра Сабурова по его фирменной кепке с буквой «R», ловко обгонял трамвай имени Михаила Ивановича Калинина. Мысли его занимал самурайский рубиновый орден, увиденный им в антикварном магазине на Литейном. В ушах у него звучала Toccata D minor в исполнении Владимира Горовица. В состоянии дьявольского наваждения от музыкальной фасцинации ему мерещилось, что его преследуют то агенты ГПУ, то НКВД, то КГБ, то ФСБ. Страхи эти вдохновляли его на целлулоидное творчество. Иногда он шёл на хитрость, сам подбрасывал на себя компромат, выкладывая его в социальных сетях эротических знакомств, желая задурить плута. Прежде, усердно педалируя на велосипеде по излюбленным местам неухоженного Ленинграда под экстатические мелодии Скрябина, он, гениально чувствуя музыку ногами, тонкую нюансировку, переусердствовал, переиграл правой ногой (артрит коленного сустава), отчего стал прихрамывать. Хромота обернулась для него открытиями в области хроматографии его солипсического монтажа.
В спицах на колёсах куролесили лучи весеннего солнца, слепя слезливые глаза Екатерины Павловны. Не очевидно было, что велосипедист и пассажирка трамвая, хоть и двигались в одном направлении, но двигались они в разном времени, и разница эта была более сорока лет лет из-за интерференции времени»
Подсела какая-то женщина, спросила, скоро ли квантовый переход? «Наверное, сумасшедшая», – подумала Екатерина, но вежливо посоветовала, чтобы та обратилась к вагоновожатому электрохода.
Протиснулась кондуктор с зорким глазом на безбилетников, стала обилечивать пассажиров да приговаривать:
– Счастливый билетик, пожалуйста! Всего три копейки! Екатерина Павловна закрыла глаза. И не то чтобы задремала, а предалась блуждающим снам, наплывавшим рассеянными облаками. Она вспоминала обрывками свой сон от 17 февраля 1974 года, записанный карандашом в специальный черный блокнотик, который помещался в её сумочке. Это был её сонник и денник. Она снова увидела тот давний-давний сон, что приснился накануне гибели сына, как пришла сестра Поля в пальто на голое тело.
«Я лежу, она сидит за столом, молчит. Я говорю: «Поля, ты подожди, я сейчас встану, и мы будем пить чай». Она сердито встаёт и уходит. А я кричу ей вслед: «Вернись!» Она вернулась, сунула голову в дверь и резко говорит: «Я жду вас к себе, обязательно приходите с Рудиком». Потом добавила: «Наварю киселя, напеку блинов. Только обязательно с Рудиком!» И я проснулась в страхе, хотела ехать тотчас на кладбище, обращаюсь к Рудику: «Поедем к тёте Поле, она мне приснилась, сегодня годовщина её смерти». Рудик сказал: «Я не пойду, мне надо купаться». Взял рюкзак и ушёл. Я позвонила Лизовете. Она стала меня отговаривать, чтобы я не ехала, мол, может случиться несчастье, и ты лучше никуда не езди, сказала она. Я послушала Лизовету и не поехала, весь день ходила под впечатлением этого сна. И вот сон сбылся. Какое несчастье! 6 марта 1974 года Рудик на работе упал с лестницы… Умер 19 марта 1974 в больнице, похороны 23 марта, у мамы на Всеволожской в одной с ней могиле будут лежать».
Она вынула из сумочки конверт с письмами сына. Он всегда вначале письма писал дату. Развернула и в который раз стала перечитывать, шевеля губами.