…как виноградное вязкое терпкое сусло в прекрасное молодое вино!
Этот долгий звук «о» сопровождал безмолвную речь Кралечкина в ночи и будто скатывался в тетрадь на целые страницы: «О! О! О! О! О! О!»
Впрочем, египетская мифология еще не коснулась чела советского школьница – озарение, подобное ослеплению, придёт позже, в одну из дождливых вьюницких ночей конца благословенного лета 1977 года, когда у него, молодого коммуниста и сельского учителя, заночует один вкрадчивый журналист, Серж, явившийся из районной газеты за интервью о его литературоведческих изысканиях…
Он пришел в класс после уроков, школьники уже разбежались. Через плечо спортивная темно-синяя сумка, желтая куртка. Поздоровался, подал артистическую руку. Молодой человек представился. Сказал цель своего приезда. Приятный голос не был деловит, как бывает в таких случаях, немного усталый, мягкий. «Я слышал о вас, о вашем интересе, ищу героя для статьи…» Усы его наползали тонкими кончиками на пухлые красные губы. Тёмно-русые волосы его свисали на глаза, и цвет их не сразу можно было различить. Прямой красивый нос с большими отверстиями удлинял его лицо…
«Как будто воскрес», – мгновенно подумал Кралечкин.
Мысль эта обожгла, испугала Кралечкина. Он увидел в этом человеке далёкое напоминание о школьном товарище, увидел возмужавшего Женю Шлеина.
Кралечкин пригласил корреспондента продолжить разговор в доме. Шли извилистой одуванчиковой тропинкой. Воздух разносил остатки аромата яблоневых садов, обрывков фраз и глубоких умолчаний. «А в воздухе жила непонятная фраза, – произнёс Кралечкин, но не услышал продолжения.
«Даже курить не хочется, хочется дышать этим воздухом, – сказал корреспондент. – Я ехал к вам, смотрел на лес у дороги и думал: покой, счастье, живые сны…» Кралечкин улыбнулся, мысленно поставил «отлично» в школьном дневнике нового знакомца, сразу же расположился к нему, «не олух». Прошумел ветер в листве ракиты. «Поют эолы!» – сказал Кралечкин радостно. «Да, как на островах у вас эолийских!» – ответил Серж.
Они говорили о лирической жизни поэтессы, перечисляя мужей и любовников, о планах на будущий музей её имени. Эти разговоры напомнили ему о Марго. Он вновь почувствовал себя юношей этаким тургеневским «жёнь-премье», и разговор их стал похожим на мелкую походку, которой ходят вокруг да около.
Кралечкину не хватало в деревне культурного разговора, участия к его поэтическому пристрастию, хотя деревенские уважали, приходили советоваться, дети любили, из-за границы приходили письма, из Нью-Йорка. Эта переписка занимала его ум, разбудила творческие амбиции, подогреваемые из-за океана. Весь этот душевный недостаток восполнил его внезапный гость в один вечер, в одну ночь.
Кралечкин угощал заезжего гостя картошкой, тут же жареной на спиральной электрической плите, налил кружку густого молока. Каждый день ему приносила литр молочница, оставляла на покосившейся колоде крыльца, куда клались почтальоном Рудиком заграничные узкие конверты с красивыми марками от Армиды. «Нужно было бы сладить новое, пригласить плотника…» Гость обмакнул палец в молоко, будто проверяя на жирность, облизал сливки с пальца, обнажив «бурмицкие» зубы, под стать молочному цвету.
Они засиделись допоздна – до поры, когда на стекла легла малахитовая полоска в тёмной синеве неба с мерцающей звездой в верхнем углу четвертованного окошка. Разговор их скользил вокруг да около всевозможных вещей «про жизнь», куда заведет слово, свободное и лёгкое. Серж работал на заводе в многотиражке, жил в общежитии, потом продвинулся в городскую газету, писал о трудовых буднях и людях, вступил в партию. «Теперь что-то на культуру потянуло, а то все про трудовые будни рабочего класса…»
Пошёл дождь, на ночь-то глядя, сам себе собеседник и спутник. Загулял, пьяный. Кралечкин предложил гостю заночевать у него. «А куда же вам?» Долго и молча слушали на веранде в полутьме то шепот, то говорок, то скороговорку дождя начинающегося лета. Кралечкин внимал то робкому дыханью, то ждал трелей соловья, но те не хотели отвечать настроению этого вечера. Огней зажигалось мало в деревне, берегли электричество, ложились на закате, после вечерней дойки коров, когда аромат парного молока растекался вместе с туманом. «Воздух детства и отчего дома». Окна в окраинных избах поблескивали синим экраном телевизора, программа «Время» повторяла, будто ежевечернюю политическую мантру: «Менгисту Хайле Мариам, Менгисту Хайле Мариам, Менгисту Хайле Мариам! Аддис-Абеба!» В других окнах смотрели очередную серию «Следствие ведут знатоки» с советским Иваном Путилиным. Окна светились, как заплутавшие в дожде светляки, хотя им еще не стал сезон для брачных разгулов.
«Ночные тени, ряд волшебных изменений милого лица, – процитировал Кралечкин, повернувшись к Сержу, на лице которого читалось какое-то апокалиптическое ожидание, и сказал, пробежав пальцами по клавишам печатной машинки (папин подарок): – Ну, что пора укладываться, мил-человек! Советские люди уже готовятся к завтрашним трудовым подвигам, чтобы пополнить закрома…»