Женька был покорным, мягким, послушным, каким никогда не видел его Мишка, и в этом послушании он вдруг узнал себя самого – с той лишь разницей, что он пребывал в этом состоянии постоянно, считая своим долгом выполнять те или иные обязанности. Он боролся против своей инстинктивности за сознательность и волю.
– А ты научи меня курить, – вдруг выпалил Мишка, испугавшись собственной смелости.
– Замётано, – твёрдо сказал Женька, нисколько не удивляясь его просьбе. Эта идея ему пришлась по нраву, потому что уже тянуло покурить. – Тебе нужно быть твёрже чуток, а то… как эта… фребеличка…
Это прозвище с тех пор потащилась за Мишкой.
Мишкина рука, чувствуя мозолистую руку Женьки, непрестанно потела, он вытирал её о штанину. Женька все время прижимался к Мишкиной груди, а тот учил держаться на расстоянии ладони, чтоб, не дай бог, он не прикоснулся к груди комсомолки во время танца. Женькино сопение в ухо могло бы довести Мишку до помутнения, если бы он не отклонялся от него. Так они заездили то одну, то другую пластинку, то третью; лучше всего стало получаться под Tango Notturno в исполнении Pola Negri. «Ich hab an dich gedacht als der Tango Notturno mit dem Zauber der Töne unsere Herzen vereint». По ходу упражнялись в немецком языке, напевая знакомые слова.
Они танцевали до сердцебиения, выбегали разгорячённые на крыльцо, чтобы отдышаться; раскуривали одну на двоих папироску из пачки «Беломорканала». Женька учил его, как надо продуть от табачных крошек папиросу, как залихватски закусить её в зубах, как прикуривать; учил зажимать в кулаке папиросу, учил сплевывать через губу, щуриться от дыма, придавая лицу бывалый вид мужичка.
«Бычки» уносили домой, бросали в печку, заметали следы «преступления»… С устатку ели перловую кашу, запаренную на молоке, с горбушкой черного хлеба. В передышке они успели сыграть шахматный этюд Алёхина, напечатанный в журнале.
И совсем уж вошли в азарт и веселье, когда Женька нашёл пластику русскими романсами, разыграв любовную драму с убийством под песенку «Ой, васильки, васильки». Женьки выпала роль коварной Оли, которая легкомысленно надсмеялась над возлюбленным, а Мишка изображал оскорбленного возлюбленного. Воображаемым кинжалом, держа в руке чёрное воронье перо, Мишка безжалостно пронзал грудь Женьки со словами: «Рвётся вся грудь от тоски… Боже! Куда мне деваться? Всё васильки, васильки… Как они смеют смеяться?»
Вместе отправились на комсомольский бал по случаю годовщины Великого Октября под мотив этой песни. В два голоса они напевали: «Любовь не умеет шутить, любовь не умеет смеяться». Льдинки весело хрустели под их спешащими войлочными ботинками. По пути на школьный вечер Мишка пришёл в воодушевление. Он просил Женю стать его публикой, быть зрителем, чтобы тот оценил его декламацию. Они останавливались, и Мишка читал монолог Арбенина, его циничные слова в присутствии его умирающей жены Нины, уже откушавшей отравленных пирожных: «Да ты умрёшь – и я останусь тут один, один… года пройдут, умру – и буду всё один! Ужасно! Но ты не бойся: мир прекрасный тебе откроется, и ангелы возьмут тебя в небесный свой приют». В этом месте Мишка изображал рыдание согласно ремарке, но слёзы брызгали настоящие, горячие, не от репчатого лука. Женька хлопал в ладоши. «Да, я тебя люблю, люблю… я всё забвенью, что было, предал, есть граница мщенью, и вот она: смотри, убийца твой здесь, как дитя, рыдает над тобой…»
Женя решительно подошел к девчонке из старшего класса. Самая видная девчонка. Не подступиться. Мишке уж точно не совладать. Они взялись за руки, первыми вышли в центр зала. Его учитель танцев завистливо любовался своим способным учеником и со строгим обожанием оценивал его неловкие движения, но всё-таки ушёл раньше, чем объявили о завершении вечера. Сбежал из-за душившей его тоски и ревности. Внутри сдавливали рыдания…
Эта пара старшеклассников, кружившая в неловком танце, буквально сметала Мишку с пьедестала его гордыни, которая тешила его в одиночестве. С тех пор Женька не раз обращался к нему за помощью, когда дело касалось уроков по алгебре или по физике. Сочинения по литературе он писал за двоих, приноравливая свой стиль к манере Женькиной речи, чтобы не догадалась учительница за подлог. Мишка позднее отписывал своей ижорской подруге Нине, что обрёл, наконец-то, друга на новом месте, искренне радовался его успехам в учёбе, подспудно нахваливая себя за успехи в наставничестве, и болтливо, веселясь, рассказывал на четырёхстраничном тетрадном листке о всяких разбойничьих приключениях в гарнизоне незнакомого ей паренька, от которого исходило сияние. Нина влюбилась в него по Мишкиным описаниям. Ждала новых рассказов. Спрашивала шутливо: «Ну как там твой Женька Шлеин? Что натворил? Всё ещё сияет северным сиянием средь вашей полярной ночи?» Наступила зачётная пора за месяц до зимних каникул.