– А-а-а, не всё ль равно? – сказал Михаил Кралечкин. – Ведь покойник уже мёртв.
Разорванное письмо счастья вылетело в окно.
Из репродуктора лилась шлейфом песенка Марики Рёкк: «In der Nacht ist der Mensch nicht gern alleine».
Был хороший день для поминок.
Впереди бежали эпикурейские собаки, счастливые деревенской свободой. Их догоняли, откуда ни возьмись, быстроногие собаки Лукиана, Сервантеса, Гофмана, Гоголя, Кафки, Толстого и Перголези. Они лаяли и резвились. Из-под их ног клубилась пыль. Кралечкин прошептал: «Шебуршали травы сладостно, будто человечьи кости осенью».
У Кралечкина затуманился взор, глаза его заплакали горячими слезами, как у ребёнка. Он слышал, как он умирает, как разрушается в пыль и в прах, без воскресенья, на веки веков. «Я вчера немного умер…» – плакал Кралечкин.
…В тот щебетливый день уходящей на берега Арктиды весны Михаил Кралечкин хоронил свои «письма счастья». Письма свои он отстукивал на отцовской пишущей машинке «Любава» в два экземпляра (один отправлял, другой оставлял себе в архив), полагая, что они станут литературными документами советской эпохи. Бережно хранил, торжественно похоронил. Эти любовные письма были из того прошлого, когда в тридцать лет кажется, что жизнь спускается с горочки на салазках и пролетает с ветерком мимо селений и погостов.
Он вглядывался в печальную земную юдоль, вдаль свободного романа новой формы, в котором грезил себя первопроходцем, оглядывался на бледный след юности. Так бабушка его, бывало, высматривала любимого внука из-под руки, ожидая его приезда из города Ленинграда, ведь уже и клубничка на грядках скоро подоспеет, подставляя полнеющие бока скудному северному солнцу.
Миша с радостью превеликой вырывался из каменного плена, из родительского гнезда, из городских казематов на деревенское приволье, как та самая божья птичка из стихотворения А.С. Пушкина, чудом избежавшего заточения в Соловецком монастыре в 1823 году. Вот также он должен отпустить на волю свои письма любви, письма счастья, сопровождавшие его долгие годы, пугливо хранимые под спудом бумаг, рукописей…
«Слыхали ль вы, за рощей глас ночной певца любви? – замурлыкал Кралечкин спросонья романс Алябьева. – Встречали ль вы в пустынной тьме лесной певца любви? Вздохнули ль вы, внимая тихий глас певца любви, певца своей печали?»
– Да, сплоховал Пушкин, сплоховал, сукин сын!
Кралечкин трижды зевнул победным львиным рыком под белые потолки деревенского дома с голой лампочкой, засиженной мухами: «Слыхали львы! Встречали львы! Вздохнули львы, когда в лесах вы юношу видали, встречая взор его потухших глас, вздохнули львы!»
У панцирной скрипучей кровати на крашеном коричневой краской табурете дремала раскрытая книга сластолюбивого обжоры Оноре де Бальзака. Вчера вечером перед сном он устроил час художественного чтения романтического рассказа «Страсть в пустыне» – как бывало в прежние годы, когда работал диктором на ленинградском проводном радио, ведя авторскую передачу «Игра в классики» (название придумала переводчица аргентинской литературы Алла Борисова). Слушатели должны угадывать автора произведения и получать за эрудицию призы. А дарил Кралечкин, разумеется, свои книжки-крохотульки с автографом, надеясь на добрую память. Славное утешение, хоть и слабое…
Те дни его роста общественной значимости и узнавания миновали быстро, другие голоса в эфире затмили его бархатный голос, звучащий ныне в других комнатах. Чтение рассказа о наполеоновском солдате, влюблённом в леопарда, его любовная игра со смертью наполнили Кралечкины сны любовными грёзами, суровая кровь его бурлила, будто в жилы его влили скипидар.
– Султан пустыни (кхе-кхе)… Султан пустыни поощрял действия своего раба, поднимая голову, вытягивая шею, и принимая позы, выражающие удовольствие. – Кралечкин невольно делал точно также, имитируя телодвижения дикой кошки, впиваясь в гривастый затылок возлежащего рядом уже давно поднадоевшего Кларэнса, и продолжал выводить рулады: – Внезапно солдата осенила мысль, что если вонзить кинжал в шею дикой принцессы, то тогда ее можно было заколоть одним ударом…
У Кралечкина блеснул огонь в синих глазах, обжегший острые скулы Кларэнса.
– Очей моих синий пожар, – прошептал милый друг сухими губами.
Кралечкин, осенённый быстрой мыслью: «Боже, как этот потрёпанный временем мальчик всё ещё похож на юную Ахматову!», всё же не прервал чтение ни на долю секунды, как будто шёл эфир и горела красная кнопка записи: – Когда он уже занес кинжал, чтобы привести эту мысль в исполнение, леопард грациозно повалилась у его ног на землю и стала бросать на него время от времени взгляды, в которых, несмотря на всю ее звериную природу, едва заметно светилась нежность…