В час дня, когда радио «Маяк» транслирует передачу для работников в обеденный перерыв, весь класс исакогорской школы подтянулся по одному, по два в квартиру матери Женьки Шлеина. Толпился молчаливый люд из соседей, в помещении было не продохнуть. Мишка обратил внимание на то, что не чуял трупного запаха. Ему почему-то казалось, что мёртвые должны пахнуть смрадом. Прежде, когда Женька был жив, после уроков физкультуры, он вносил за собой терпкий острый запах пота. Ему вспомнился табачный запах изо рта Женьки. Это не казалось ему отвратительным, а сейчас его пугала мысль о трупном запахе. Вслед за всеми Мишка склонился над гробом, прямо над лицом Женьки. Только сейчас Миша догадался, кого напомнило ему это чужое мёртвое лицо, оттенённое на скулах юношеским пушком. «…И в горе им любуясь… влеченью сердца повинуясь… объемлет ласково его…» Он не узнавал своего прежнего друга, не узнавал его лица, которое еще недавно, месяц назад, рисовал с наслаждением, если не с вожделением. Ничего-ничего Женькиного не было в этом мёртвом лице! Оно было другим. «Лень и непокорство» на его лице – только это напоминало ему о Женьке. Трудно было поверить, что это мёртвое лицо ещё недавно наивно улыбалось над реабилитированной детгизовской книжкой о приключениях уменьшенных голеньких ленинградских пионеров из тридцатых годов Карика и Вали в мире огромных насекомых… Лицо его раздулось, скулы выпирали. Его розовая кожа посинела, как залежавшаяся на земле слива. Нос просел и утончился. Волосы были как приклеенные, лежали прядками. Бутафорская маска. Когда Миша наносил себе макияж для спектакля, в зеркале он видел эту смертную маску. Черные щелки глаз, длинные, как прорези, сквозили смертным ужасом. Над ними линия бровей вразлёт. Топорщились тёмные волоски. Вдруг что-то живое! Мишка узнал в этом чуждом ему лице только Женькины губы. Всё, что осталось от него живого. Искусанные, яркие, красные губы. Живые, измученные. Из глаз Мишки прямо в щель Женькиных губ внезапно скатилась жгучая слеза, потом другая. Губы у мёртвого заблестели, оживились, будто улыбка прокрадывалась по его лицу. Мишка ощущал тяжесть и неизбежность слёз. Глаза его плакали крупными слезами. Он склонился и поцеловал эти губы, не успев ощутить ни их жар, ни их холод. Только влажность. Это была влага Мишкиных слёз. Кто-то молвил: «Не презирай слезы. Плачь о грехах брата. Слёзы положены уму».
Со вкусом смертного поцелуя он пройдёт сквозь долгую жизнь. Когда он вспоминал этот поцелуй, его охватывало зарево стыда. Ещё он почувствовал, как его подбородок коснулся воротничка, который прикрывал прострел на подбородке Женькиного трупа. Другая пуля прошла сквозь голову. Стреляли из жакана. Арестовали восемнадцатилетнего сына начальника политотдела Тарасова, который нигде не работал, нигде не учился, зато был метким стрелком. Мишка не верил, что он был убийцей Женьки. Причины этой жестокой расправы никто не узнал. Мать непрестанно целовала руки сына, причитала и рыдала в голос. «Мальчик, мой мальчик, сынок, за что тебя эти ироды, за что мне это горе!»
Мать оглянулась по сторонам, кого-то ища глазами среди пугливых лиц мальчишек и девчонок. «А где Миша? Мишка-то здесь? Ну, тот, который с ним за одной партой сидел?» Кто-то толкнул локтем его в бок, и Мишка, сглатывая комок в горле, еле выдавил из себя: «Я, это я сидел с ним…» Мать впялилась на лицо Мишки, обрушилась рыданиями. «Не успела поставить сыночка на зелёную ветвь», – причитала она шепотом. Мишкины глаза уже были сухими, только зубы выдавали его ужас. Он поддался её рыданиям. Мёртвое лицо Женьки с пустыми глазницами гипнотизировало его по ночам, не оставляло в покое днём, мерещилось в чужих лицах.
«Порхал снег, падали сумерки на труп мертвеца…» – думал Миша. Ум его пытался абстрагироваться стихами от разумной реальности. Веточки можжевельника весело хрустели под ногами. Как свежо они пахли! Мишка вдыхал можжевеловый аромат, проникающий по нейронным сетям вглубь его сознания, в котором рисовался образом надежд и ожиданий большой город. Гроб из белых досок, без материи, сопроводили до железнодорожной станции Исакогорки, погрузили в товарный вагон, с лязгом задвинули задвижку на дверях. Всё. Непонятно, что делать дальше. Поезд еще стоял на вокзале, когда люди стали расходиться. Мать осталась одна, сжимая руку друга её сына, Мишки Кралечкина…
Молодой человек обнял сгорбленную женщину. Они постояли молча, тягостно. Простились, наконец. Затем он торопливо вошёл в вагон…
Михаил Кралечкин не заметил, как напротив него устроился пассажир. Вагон тронулся, заскрипели колёса, поплыли назад строения, смешно двигались люди и собаки, будто киноплёнку прокручивали с конца. Полетели птицы назад. Реальность пребывала в двойственном разнонаправленном движении. Попутчик улыбнулся. На лице его было умиротворение.
– Ну, вот и в путь! Ну, вот и славно!