Попутчик, глядя в окно, что-то пролепетал, сам себе на уме. По перрону пронесли на плечах гроб. Вагон медленно поплыл вдоль перрона. Кралечкин проголодался, у него засосало под ложечкой. Попутчик достал из авоськи снедь: туесок с квашеной капустой, пирожки со снытью, кусок варёного сала с хлебом. Вынул шкалик водочки.
– Евгенислав, – представился попутчик. – Угощайтесь!
– Михаил, – представился Кралечкин, – Спасибо, с удовольствием. Проголодался.
– Ещё бы! У вас, Михаил, красивая рубашка. Такие рубашки называют гавайскими…
– Нет, это китайская, шёлковая рубашонка. Шёлк плотный. Пощупайте! Не линяет. Синий цвет мне очень нравится. Видите, на ней горят фонари с иероглифическими благопожеланиями. А камелии да пионы, кажется, излучают аромат восточной поэзии, помните, у Ахматовой: «Я друга до Балина провожаю, плывут по небу стаи облаков, разлука ранит душу…» Эту рубашку мне подарил один бедовый человек с любопытной буддийской судьбой. Он говорит, что был советским астронавтом, что его забыли на орбите. Словно дворняжка Лайка, он бороздил околоземное пространство на международном космическом корабле «Ulysses», за который легко было принять обычный советский пылесос «Ural». Его феноменальная фантазия умиляла меня до слёз, как Максима Горького, когда его обманывали большевики, клянча деньги на революцию. Я плакал. Его космическая станция упала в Сарматский океан, подняв цунами, которые <Нрзб>. Месяца три-четыре барахтался в водах мирового океана, словно ахматовская «Интермедия» в бутылке, прибился к острову, состоящему из мусора, что выбросила наша цивилизация, и зажил там припеваючи, как <Нрзб>.
«На фуфловой лодочке я плыл сквозь океаны вод, а на встречу плыл зелёный кашалот…» Сначала питался полудохлой рыбой и другими отбросами фастфуда. Случилось ему побороться с чудовищем Cthulhu, съел его. Врёт, конечно, без запинки, но я ему верю. Ведь верим мы в лунную эпопею американцев! Он пел хвалу океану, поэтому океан даровал ему спасение. Самое страшное было для него бороться с мухами. Жизнь наладилась. Потом его подобрало аргентинское судно под каким-то африканским флагом. Его доставили в порт Мар-дель-Плата, некоторое время Океанов околачивался там нелегально, страдал за правду, пьянствовал и бродяжничал, пристрастился к марихуане в ночном парке; ночевал в заброшенном склепе среди семейных гробов, это на кладбище монахов ордена Реколета в Буэнос-Айресе. Говорит, что его склеп соседствовал со склепом святой Эвиты Перон, подружился с портеньо, вступил в партию перонистов, побывав с ними на барбекю. Он даже проводил в последний путь Адольфо Биой Касареса. Читали его роман «Сон о героях»? Моя подруга его переводила El sueño de los héroes. О его смерти Океанов узнал из газеты «Clarin», когда читал под платаном толстушку в кофейне в Палермо, у Ботанического сада, на улице Санта Фе, где вздрагивает от проезжающей подземки горячий асфальт. Мимо проходила стареющая седовласая Артемида цветастой юбке в сопровождении стаи льстивых разномастных котов и кошек, у которых хвосты торчали verdaduramente. Да, спустя две недели после того, как Океанов оказался на солнечных берегах мутной Параны, где в камышах шарили зеленоглазые кошки, маленькие орды, мальчишки-путаны, а колибри лакомились нектаром из бутонов камелий, с ним много вещей случилось… А теперь этот Океанов пасётся у меня на вольных хлебах, я сдаю ему квартиру в Мурино, за небольшие деньги, пока я буду в деревне, ему ведь не привыкать мыкаться по залавкам грязного Ла Бока… Ох уж и поносила бедолагу весёлая судьба! Сам я такую судьбу не вынес бы ни за что! Люблю деревенский уют. Я велел, чтобы он описал свою биографию, пусть пишет свою «une existence manqué», вот, запомните, его имя Океанов! Погодите, ему ещё присвоят титул Адмирала Морей и Океанов, я ручаюсь…
– У-у-у, батенька, а вы доброхот как я погляжу! Какой сюжет для писательского бреда! Вам-то он на что? На черта он сдался вам этот проходимец, этот ваш астронавт Орест Океанов?
Кралечкин пожал плечами. Отвернулся в окно. Довольно слов. На стёкла налипли хлопья мокрой ваты. За окном шествовали неторопливые чёрные ракиты, как богомолки-странницы – шествовали в смерть, как за звездой волхвы. И странно, что ракиты и Кралечкин двигались в противоположные стороны. На одну из них упал унылый зыбкий свет, и вдруг горизонт отодвинулся вдаль тонкой полоской зари. Что-то было знакомое в этом пейзаже, как мелодия, и, если б Кралечкин мог вспомнить эти несколько воздушных нот, то душа бы его тотчас прозрела глаголом и вышла бы к горнему свету… Кралечкину захотелось открыть окно, чтобы как у Флобера сквозь открытое окно разума пропустить потоки чистейшего сияния Духа, который бы поглотил и вопли души, и глубокие вздохи, и душевные голоса, и сердечные мысли, которые он втискивал холмики своих стихов… Колёса поезда стали стучать невпопад мыслям, нести косноязычный бред. Кралечкин вернулся к обыденному, где тусклый свет купе затемнял лицо его собеседника. <…>