Меж тем главный евнух - а, следовательно, и сам Бадияр - не проявлял к нему ни малейшего интереса. Инди втайне удивлялся этому и втайне же радовался - здесь полагалось отвечать на невнимание хозяина громкими стонами и заламыванием рук, так что радости его никто бы не понял. Он начинал верить, что был нужен Бадияру и вправду только как купленное им имущество, и что паша отнял его у Эльдина лишь потому, что похищение раба оскорбило его достоинство. Теперь же, судя по всему, он не желал видеть этого раба - оно и понятно, ведь из-за него Бадияр лишился своего верного слуги Оммара, который многие годы служил ему верой и правдой. Всё это Инди говорил себе, и звучало это очень логично и убедительно до того дня, когда двое евнухов ворвались в его комнату, схватили его и поволокли в купальню, хотя Инди уверял их, что вполне может идти сам - но нет, слишком они торопились.
Бадияр-паша требовал Аль-шерхина к себе.
Его вымыли и облили целым флаконом благовоний. Пока цирюльник зачёсывал назад его сильно отросшие волосы, другой евнух велел Инди закрыть глаза и не шевелиться, и пока он сидел, замерев и не дыша, тоненькой кисточкой аккуратно наложил краску ему на веки, ресницы и губы. Было ужасно щекотно, и Инди несколько раз ёжился и вздрагивал, от чего евнух страшно бранился.
- Сиди тихо! Не шевелись! О Аваррат, сколько хлопот с этим мальчишкой!
Потом на него надели шёлковые одежды, которые шили, как он понял теперь, специально для этого случая. "Я как невеста, которую впервые представляют жениху", - подумал Инди с мрачной усмешкой. Потом пришёл Гийнар-бей, придирчиво осмотрел то, что получилось из Инди Альена стараниями евнухов, и, взяв его за плечи, повернул к зеркалу.
С матово блестящей поверхности на Инди смотрела кукла. Очень красивая, с блестящими золотистыми волосами, с огромными глазами, ставшими как будто ещё больше благодаря тёмно-коричневой обводке, с яркими губами, выделявшимися на припудренной коже. Инди смотрел на эту куклу и чувствовал отвращение, доходящее до тошноты. Ему хотелось разбить это проклятое зеркало, сорвать с себя все эти шелка и немедленно смыть с лица краску, из-за которой он едва узнавал собственное отражение. Руки главного евнуха сжались на его плечах, и он вздрогнул.
- Вот такое же выражение лица, - проговорил Гийнар, - должно быть у тебя, когда мы войдём к нашему владыке. Когда я остановлюсь, ты остановишься тоже и падёшь ниц, а когда владыка милостиво разрешит тебе встать, поднимешься на колени и так останешься. Ты ничего не должен говорить, если он прямо тебя не спросит, но и тогда ты должен сперва посмотреть на меня, как бы не решаясь ответить сиятельному владыке, и отвечать, только когда я дам разрешение. Старайся говорить коротко и односложно, ко всем ответам своим добавляй "о владыка" или "мой господин". Это первое представление тебя Бадияру-паше, оно не продлится долго. Он хочет лишь взглянуть на тебя. Если ты сделаешь что-то не так, нарушишь хоть одно из предписаний, я заставлю тебя об этом очень горько пожалеть.
Он говорил ровно и сухо, тем самым тоном, каким изредка обращался к Инди во время их двухнедельного перехода через пустыню. Ни разу за всё это время Инди не видел в нём притворной любезности, с которой он разговаривал с Эльдином. Этот человек чётко знал своё дело, и ничего помимо того. Слова "жалость" и "понимание" были ему неведомы, ибо не входили в круг его обязанностей при гареме. Он не допускал мысли, что его ослушаются, и предупреждал о наказании как о чём-то совершенно будничном и абсолютно неизбежном - а потому его уверенность в этой неизбежности передалась Инди. Он с трудом кивнул, хотя Гийнар не ждал от него никакого ответа, и пошёл следом за евнухом тёмными и гулкими коридорами в ту часть дворца, где ещё никогда не бывал - в личные покои владыки Ихтаналя.
Они мало чем отличались от дома мальчиков - разве что гораздо большим простором и высотой помещений, а также многолюдностью. Слуги, рабы, стражи, придворные были повсюду. Все они кланялись Гийнару, и почти все с любопытством смотрели на мальчика, которого тот вёл с собой. Инди смотрел в пол, стараясь не отвечать на их взгляды. Ему не было так тяжело и неловко с того дня, когда старый Язиль продавал его в нижней части ильбианского рынка.
Наконец этот тягостный путь окончился - как и все тягостные пути в жизни Инди Альена. Створки огромных дверей распахнулись вовнутрь, и Инди ступил в огромный, ярко освещённый зал, полы и стены которого были устланы коврами, и музыка в котором лилась, казалось, одновременно со всех сторон, не заглушая, однако, ни речи, ни шагов. Инди поднял голову - и застыл, изумлённо глядя перед собой.
