Богатство Юга отражалось во вкусе к роскоши и утонченности, который был присущ отнюдь не только высшей знати. На улицах каждого города, утверждал один моралист, можно было увидеть женщин, склонившихся под тяжестью палантинов, накидок и меховых уборов. Они слишком часто моются и слишком долго укладывают волосы. Другой считал, что они наносят на лицо столько краски, что ее не хватает для росписи статуй святых. Наставления по вежливости с запретами на грубые манеры за столом, хамский разговор и неприятный запах изо рта, являются отражением целого мира деликатности и утонченности, созданного обществом, в котором доминировали женщины. Если судить по предостережениям тогдашних проповедников, подобные жеманства не были неизвестны на севере. Путешественники с Юга, однако, находили дворы северных правителей слишком мрачными по сравнению с дворами своей страны. Гасконский трубадур Бертран де Борн жаловался на грубость двора Ричарда Львиное Сердце в Аржантане. Он находил женщин замкнутыми, духи резкими, а смех сдержанным. Гостя не осыпали щедрыми подарками, а охота была единственным доступным развлечением. Похоже, что Бертрану де Борну больше всего в Аржантане не хватало вычурных жестов и культа бессмысленной экстравагантности. И то, и другое было характерно для жизни аристократов Юга. Слова провансальского трубадура "Светлость — это щедрость", "дарить, чтобы было приятно " могли бы стать их девизом[1]. Возможно, Эбль II де Вентадур на самом деле не рубил, как утверждали его поклонники, телегу с ценным воском топором, чтобы произвести впечатление на своих гостей. Великолепные церемонии, проведенные Раймундом V в Бокере в 1174 году, были, конечно, менее экстравагантными, чем представляют причудливые сообщения о том, что ради показухи были зарезаны дорогие лошади, а золотые монеты посеяны в землю. Но эти истории легко прижились в обществе самоуверенных личностей, которые очень ценили богатство, делая вид, что совершенно равнодушны к нему.
I. Лангедок в 1204 году: территориальное деление.Центром придворной жизни в Лангедоке был не двор графов Тулузы, а более мелкие сеньориальные дворы Каркассе и Лораге. Мирпуа, Кабаре, Ломбез и Минерв были теми местами, которые с любовью вспоминались в песнях трубадуров. Именно в Каркассе трубадур Раймунд де Мираваль отправил обедневшего друга в поисках покровительства. "В Каркассоне ты найдешь Пьера Роже, сеньора де Кабаре, и если он не сделает тебе роскошный подарок, я удвою твое содержание. Затем езжай к Оливье, сеньору де Сесак, который наверняка подарит вам прекрасную легкую мантию. Никто не держит двор лучше, чем сеньор де Минерв, и он должен подарить тебе по меньшей мере лошадь и модную одежду. Ты не покинешь двор Бертрана де Сесак с пустыми руками… а сеньор Аймерик обязательно отправит тебя в путь на оседланной лошади". На основании таких рассказов вполне можно предположить, что трубадуры были королями южного общества. Но за некоторыми известными исключениями это было очень далеко от истины. Лучшие из них были талантливыми любителями, чья слава была обеспечена не только пением, но и социальным положением. К этому классу принадлежали Вильгельм IX Аквитанский и Бертран де Борн; умение сочинять и хорошо петь были достижениями, которые стали характерны для людей их положения. Очень немногие трубадуры сколотили состояние пением, большинство из них оправдывали щедрость своих покровителей и другими способами. Раймбаут де Вакейрас, певший для Бонифация де Монферрата, был также его соратником по оружию и политическим доверенным лицом. Раймунд де Мираваль оказывал те же услуги Раймунду VI Тулузскому. Пистолета стал успешным торговцем. Фолькет Марсельский стал епископом. В тени этих трубадуров существовала пестрая компания странствующих аккомпаниаторов и артистов, которые отнюдь не вызывали всеобщего восхищения; "подлые, вероломные, развратные, пьяные, лживые посетители кабаков", как описывал их один современник. Другой причислял их к нищим, жонглерам и проституткам — к нежелательным членам общества.
