Однако и те, что дошли до нас, содержат материал бесценный. Из них вырисовывается характер. Вот Пиркгеймер сообщил другу о своих успехах на дипломатическом поприще. Дело шло о переговорах с рыцарем Шоттом и его сторонниками, которые грабили на дорогах торговые обозы Нюрнберга и с которыми город вел долгую борьбу. Пиркгеймер, видно, написал о своей роли в этих переговорах без излишней скромности. Еще бы! Он радовался, что после своих неудач в 1502 году стал снова нужен городу. Дюрер начинает свой ответ на ломаном итальянском языке, вставляя в него латинские обороты. Он обращается к Пиркгеймеру с пародийно-высокопарными титулами, подшучивает над его воинственными замашками, высмеивая его манеры, походку, привычку злоупотреблять сильными духами. «Я полагаю, — пишет он, — что шоттовцы Вас тоже боятся. Ибо у вас дикий вид, особенно в праздник святынь, когда Вы выступаете подпрыгивающим шагом. Но совсем не подходит, чтобы такой вояка так душился... Вы хотите быть франтом с шелковым хвостом и думаете, что достаточно иметь успех у девок, тогда все остальное приложится». Между друзьями должны быть очень прочные отношения, чтобы можно было так подшучивать. Несмотря на все неравенство материального и общественного положения, Дюрер сохраняет в письмах полнейшую независимость. Наполовину в шутку, наполовину всерьез просит он оставить его в покое с кольцами. Если они опять пришлись не по вкусу, пусть Пиркгеймер выбросит их в отхожее место. «Вы думаете, что меня интересует это дерьмо?» И вдруг вслед за этим прорывается очень важная фраза: «В Венеции я сделался благородным господином». Выражение «благородный господин» Дюрер пишет по-итальянски, с ошибками, но по-итальянски. На него произвело сильнейшее впечатление, что в Италии к художнику относятся совсем не так, как в Германии. Здесь он окружен ценителями. Его работы интересуют многих. О них судят со знанием дела. Приходя в мастерскую, с художником беседуют с уважением, а некоторые посетители, порой самые знаменитые и самые влиятельные, даже как с равным. Завершение картины или скульптуры становится событием. О нем долго говорят, его заносят в городскую хронику. Ученые и поэты дружат с художниками, упоминают их в трактатах, воспевают в стихах. На пирах и празднествах художникам отводится почетное место. Понимает ли патриций Пиркгеймер, баловень судьбы, богач, непременный член Городского Совета, что значит для немецкого художника — сына и внука ремесленника — ощутить себя благородным господином?
Но вслед за этой вспышкой гордости, в другом письме, Дюрер подробно, словно раскаиваясь, отчитывается во всех поручениях. Расписное стекло выслано, ковры будут отправлены, как только удастся достать такие, какие заказал Пиркгеймер. Пошлет он непременно и журавлиные перья. Он не забыл и о греческих книгах и о тонкой бумаге. Письмо становится торопливым. Дюрер спешит. Тема наслаивается на тему. Он не может удержаться и иронически отзывается об итальянских гравюрах. Они ничем не лучше немецких. И без всякого перехода сообщает, что смертельно боится заболеть «французской болезнью». Многих людей здесь эта болезнь съела совсем...
В письмах Дюрер неизменно передает приветы многочисленным друзьям в Нюрнберге, с тревогой осведомляется об их здоровье. И вдруг, между прочим, упоминает, что собирается поехать с императором Максимилианом в Рим. Это, по-видимому, пробный шар. Пиркгеймер — имперский советник. Уж ему-то известно, на-мереи ли Максимилиан короноваться в Риме. Что ответил Пиркгеймер Дюреру, неизвестно, но римский поход императора не состоялся. Дюрер в Рим не попал.
Еще одно письмо. Оно снова начинается очень весело. Дюрер шутливо нагромождает высокопарные обращения: «Высокоученному, истинно мудрому знатоку многих языков, сразу обнаруживающему всякую ложь и быстро отличающему истинную правду, достопочтенному, высокочтимому Вилибальду Пиркгеймеру!» Дюрер поддразнивает друга, а потом снова, в который уже раз, обращается к его поручениям. Они стали кошмаром Дюрера. Опять приходится писать: «Приложил все усилия относительно ковров... Не могу купить дурацких перьев».
Сразу вслед за этим — сообщение о событиях весьма серьезных. Венецианцы, французский король и римский папа собирают большое войско, пишет Дюрер. Против кого? Над Максимилианом здесь сильно насмехаются, продолжает он. Это и есть ответ. Немецкое подворье живо интересовалось политическими новостями: они определяли цены на европейских рынках. Пульс европейских событий в Венеции ощущался сильнее, чем в Нюрнберге. Но Дюрера политика занимала мало. О ней в его письмах — считанные строки. Куда больше пишет он о повседневных заботах. Тревожится, что в его отсутствие домашние станут жить не по средствам. В письме прорывается раздражение — явное свидетельство семейного разлада. «Не одалживайте ничего жене и матери, — предупреждает он Пиркгеймера. — У них теперь достаточно денег».
