Мадонна, младенец Христос и св. Доминик раздают венки из роз коленопреклоненным молящимся. Мадонна, папа, император вписываются в воображаемую пирамиду. Позади Мадонны, выделяя ее, висит узкий длинный ковер. Подобный ковер, как фон для девы Марии, Дюрер видел на картинах Джовани Беллини. Ковер поддерживают два парящих в воздухе ангела. Ангелы написаны так, как Дюрер раньше их не писал, но как было принято у итальянцев: только головы и крылья. Бело — розовые пышные крылья ангелов трепещут в воздухе. В них угадывается внимательное изучение птиц. Два других ангела — пухлые путти — висят в воздухе над головой Марии, поддерживая корону необычайной красоты и сложности.
Среди людей, благоговейно приемлющих венки, многие изображены с портретным сходством. Для того чтобы написать папу, Дюрер использовал медаль, для императора — рисунок одного малоизвестного итальянского художника. Для остальных делал наброски с натуры. В толпе узнают венецианского кардинала Гримани, поименно известных немцев, которые жили в Венеции: купца, ученого, студента. Видят в толпе и членов семьи Фуггеров. У дарителей картины, имевших право быть запечатленными на ней, лица людей решительных, энергичных, знающих себе цену. Только строитель Иероним отличается от всех вдохновенной и аскетической отрешенностью. Здесь каждое лицо — и тип и характер. «Праздник четок» предвосхищает групповые портреты нидерландских живописцев. Итальянские художники часто помещали на видном месте картины свое изображение. Обычай этот выражал возросшее самоуважение художников. Подобный автопортрет с текстом был и развернутой авторской подписью и клеймом. Дюрер последовал их примеру. Хотелось доказать надменным итальянским собратьям, что его мастерство дает ему право запечатлеть себя на собственной картине. В глубине ее, рядом с деревом, стоит человек средних лет, с пышными волосами и бородой золотисто-рыжего цвета. На нем нарядный камзол и плащ, о приобретении которых он с шутливой торжественностью извещал Пиркгеймера. Дюрер стоит к зрителю вполоборота, но его пристальный, изучающий взгляд направлен прямо на того, кто рассматривает картину, он словно вопрошает: «Ну, как она тебе нравится?» В руках он держит развернутый лист бумаги с надписью по-латыни: «Сделал за пять месяцев. Альбрехт Дюрер, немец, 1506 г.».
Портрет молодой венецианки. 1506
Начиная с этого автопортрета, включенного в картину, мы с душевной болью замечаем, что Дюрер быстро стареет. Он выглядит здесь куда старше, чем на автопортрете 1500 года. А прошло всего шесть лет!
Дюрер не включил в этот срок работы время, которое ушло на подготовительные рисунки и наброски. Замечательнейший эскиз был выполнен для одеяния папы — плювиаля. Широкими, свободными мазками художник создал тяжелую ткань в переходах от светло — коричневого до торжественного пурпурно-фиолетового с желто — золотистыми оттенками в тех местах, где на ткань падал свет. Дюрер использовал в картине этот набросок лишь отчасти. На картине илювиаль — светло — красного цвета с белыми вспышками в освещенных местах.
Наслаждаясь своим мастерством, писал он золотисто — красную парчу, пурпурный и фиолетовый бархат, темно — синий шелк, грозный блеск стали, темное сукно, сверкание золота и драгоценных камней, благородный узор ковра, нежность бледно — красных и белых роз. Как всегда, с любовью и пониманием самой души деревьев написал он коричнево — черные стволы двух старых сосен. Строгие, неподвижные, они подобны молчаливым стражам. Между их стволами и краями ковра, висящего позади Марии, открывается широкая равнина, пересеченная рекой. У подножия скалы город. Пейзаж навеян путешествием через Альпы, но сосны, ели, березы, ивы напоминают родину Дюрера. В пейзаже много солнечного света, свежей зелени, прозрачной голубизны, праздничной радости...
И вот картина закончена, установлена в боковом приделе церкви Сан Бартоломео. Со всего города приходят сюда полюбоваться картиной. Прошло два года, и соотечественник Дюрера Кристоф Шейрль написал: «Живущие в Венеции немцы рассказывают, что создал Дюрер совершеннейшую во всем городе картину, в которой он с таким сходством изобразил императора, что, казалось, ему недостает только дыхания»[18].
