ничего не исправит », — сказал он. «Если вам от этого станет легче, то за то время, что она жила в Штатах, половину ее семьи уничтожили партизаны. Та же смерть, никакой компенсации. Тех, кто выжил, пытали, их дома сожгли дотла. Им выдали иммиграционные документы, привезли сюда, открыли бизнес, дали землю.
По сравнению с самой жизнью, конечно, слабовато, но лучшее, что я могу предложить. Есть еще предложения?
«Было бы неплохо добиться справедливости».
«Есть ли какие-либо предложения по улучшению отправления правосудия?»
Мне нечего было сказать.
«Ну, тогда, — сказал он, — могу ли я что-нибудь для вас сделать ?»
«На самом деле, есть небольшая услуга. Договоренность».
Когда я рассказал ему, что это такое и как именно я хочу, чтобы это было сделано, он так рассмеялся, что у него начался приступ кашля, от которого он согнулся пополам.
Он достал носовой платок, вытер рот, сплюнул и снова засмеялся.
Когда он стянул платок, шелк оказался испачкан чем-то темным.
Он попытался заговорить. Ничего не вышло. Люди в черном переглянулись.
Наконец он снова обрел голос. «Превосходно, доктор», — сказал он. «Великие умы движутся в одном направлении. Теперь давайте займемся этой рукой».
Глава
37
Меня высадили в университетском городке. Сняв повязку, я пешком пошёл домой. Оказавшись дома, я понял, что не могу там находиться, бросил некоторые вещи в сумку и позвонил на телефонную станцию, чтобы сказать, что уезжаю на пару дней, чтобы придержать звонки.
«Есть ли у вас номер для переадресации, доктор?»
Никаких активных пациентов или ожидающих неотложных случаев. Я сказал: «Нет, я проверю».
«Настоящий отпуск, да?»
«Что-то вроде того. Спокойной ночи».
«Разве вы не хотите отслеживать сообщения, которые уже есть на вашей доске?»
"Не совсем."
«Ладно, но есть один парень, который сводит меня с ума. Звонил три раза и нагрубил, когда я не дал ему твой домашний номер».
"Как его зовут?"
«Сэнфорд Моретти. Похоже на адвоката — говорит, что хочет, чтобы ты поработал над его делом или что-то в этом роде. Все пытался сказать мне, что ты действительно хотел бы услышать от него».
Мой ответ рассмешил ее. « Доктор Делавэр! Я не знал, что вы используете такой язык».
Я сел в машину и уехал, обнаружил, что направляюсь на запад, и оказался на Оушен Авеню, недалеко от Пико. Недалеко от пирса Санта-Моники, который закрылся на ночь и потемнел до рифленого нагромождения крыш над
солома изогнутых свай. Недалеко от (вульгарного) Тихого океана, но в этом квартале нет OC VU. Морской бриз ушел; океан пах как мусор.
На улице располагались бары с полинезийскими названиями, где можно было выпить пива и выпить, а также мотели «день-неделя-месяц», которые автоклуб обходил стороной.
Я зарегистрировался в месте под названием Blue Dreams — двенадцать коричневых, покрытых солью дверей, расставленных вокруг парковки, остро нуждающейся в обновлении покрытия, неоновые трубки на вывеске VACANCY потрескались и пустели. На стойке регистрации сидел бледный байкер с висящей серьгой-распятием в ухе, сделав мне одолжение, приняв мои деньги, занимаясь любовью с куском жареного сома и разглядывая рекламу California Raisins. Автоматы по продаже конфет и презервативов стояли бок о бок в вестибюле, от которого сводило плечи, рядом с карманным диспенсером для расчесок и размышлениями Уголовного кодекса Калифорнии о воровстве и обмане владельца гостиницы.
Я снял комнату на южной стороне, заплатив за неделю вперед. Девять на девять, вонь инсектицида — здесь никаких мошек — единственное узкое, затянутое пленкой окно, выставляющее напоказ кусок кирпичной стены, ставший лиловым от отраженного уличного света, разномастная мебель под дерево, узкая кровать под покрывалом, выстиранным до пуха цвета посудомойки, платное телевидение, прикрученное к полу. Четвертак в щели для оплаты принес час шипучего звука и желтушных тонов кожи. В кармане было три четвертака. Я выбросил два в окно.
Я лег на кровать, выключил телевизор и прислушался к шуму. Басовые удары из музыкального автомата в соседнем баре, такие громкие, что казалось, будто кого-то швыряют об стену в размере две четверти; злой смех и обрывки уличной болтовни на английском, испанском и тысяче неразборчивых языков, записанный смех из телевизора в соседней комнате, смыв воды в туалете, шипение крана, треск движения, хлопанье дверей, автомобильные гудки, разрозненные резкие звуки, которые могли быть выстрелами или ответными выстрелами или звуком аплодисментов двух рук. И в дополнение ко всему этому — доплеровский гул автострады.
Симфония Overland. За несколько мгновений я лишился двенадцати лет.
Комната была парилкой. Я оставался внутри три дня, питаясь пиццей и колой из заведения, которое обещало доставлять и горячее, и холодное, и лгало об этом. По большей части я делал то, чего так долго избегал. Отталкивался, преследуя недостатки других, набрасывая плащи на грязевые ямы. Самоанализ. Такое чопорное слово для глубоких погружений черпака в источник души. Черпак был острым и зазубренным.