Я подъехал на машине, постоял несколько минут под пристальным взглядом камеры, потом щупальца расступились, вышел здоровенный громила в коричневом костюме и показал, куда можно поставить машину. Громила дождался, когда я выйду с парковки, потом проводил через папоротниковую рощу и сосновый лес к дому персикового цвета под голубой крышей. Мой проводник не отставал, пока мы не вошли в дом. Он провел меня, слегка придерживая за локоть, через зал из черного гранита, освещенный люстрой Баккара, свисающей с потолка тремя этажами выше, — холл, достаточно просторный для заседания парламента. Лифт был так искусно встроен в стену, покрытую золотистым бархатом, что я бы прошел мимо него, не заметив.
Наконец мы добрались до комнаты Даггера с канареечно-желтыми стенами. Неподходящий цвет для восстановления сил. Лицо доктора выглядело как у больного желтухой. Он закашлялся. Я спросил:
— Вам что-нибудь нужно?
Бен улыбнулся и покачал головой. Со всех сторон его окружали подушки. Жидкие волосы прилипли ко лбу. Под желтизной, отражающейся от обоев, кожа казалась цвета грязного снега. Капельница была подсоединена к его руке и размеренно капала, мониторы, следящие за состоянием больного, мигали, пищали и составляли графики, в общем, измеряли уровень его смертности. На потолке яркими красками были изображены виноградные лозы, что само по себе выглядело глупо и безвкусно в любой ситуации, а в нынешней — особенно. Будь я в другом настроении, я бы улыбнулся.
— Я просто хотел…
— Вы и так уже много сделали для меня.
Он показал дрожащей рукой на перевязанную ногу. Пуля Ирвинга прошла сквозь бедро, задев бедренную артерию. Я перевязал рану и попытался остановить кровотечение, насколько это было возможно в тех условиях. Затем, воспользовавшись мобильным Ирвинга, вызвал службу 911.
— Но с вами мне все равно не сравниться. Если бы вы не появились…
— Ну и сложная штука эта психология. Мы изучаем человеческую натуру, строим догадки, иногда оказываемся правы, иногда… — Даггер слабо улыбнулся.
Дверь открылась, и вошел доктор Рене Маккаферри. Тот же оценивающий взгляд. Белый халат поверх черной водолазки и черных брюк, остроносые маленькие ботинки на слишком маленьких ступнях. Он выглядел как убийца, переодетый врачом, и я с некоторой долей облегчения подумал, что могу простить себе ошибочные теории.
Маккаферри не обратил на меня внимания, проверил мониторы, подошел к кровати Даггера.
— О тебе хорошо заботятся?
— Слишком хорошо.
— Что значит «слишком»?
— Я не привык к этому.
— Постарайся привыкнуть. Я разговаривал с хирургом, он приедет сегодня проверить, нет ли инфекций и тромбов. По-моему, все нормально, но лучше подстраховаться.
— Как скажешь, Рене. А что папа?
Густые черные брови Маккаферри нахмурились, и он взглянул на меня.
— При нем можно.
— Без изменений, — сказал доктор и повернулся, чтобы уйти.
— Хорошо. Спасибо, Рене. Как всегда, огромное спасибо.
Маккаферри остановился у двери.
— «Всегда» бывают разные.
На глазах Даггера выступили слезы.
Когда дверь закрылась, я сказал:
— Извините, что добавил вам лишних проблем.
Мы оба знали, что я имел в виду. Жизнь уготовила ему двойную порцию горя. Ожидание грядущей потери, да еще тоска по сестре, которую Бен так и не узнал толком.
Едва встретил и сразу же потерял.
Даггер повернул голову набок, отчаянно борясь со слезами.
— Я понимаю, дорога в ад вымощена благими намерениями. Но видимо, я отношусь к людям, которые еще принимают в расчет намерения. Что бы вы ни делали, вы поступали таким образом потому, что вам была небезразлична судьба Лорен… У меня в горле пересохло, вы не дадите мне воды?
Я налил газировки в пластиковый стаканчик и поднес его к губам Даггера. Он выпил.
— Спасибо. Как долго вы ее лечили? Расскажите мне, расскажите все, что можете.
Он свою историю уже поведал, так что оставалось только отплатить тем же. Я начал рассказывать, говоря словно на автомате, пока другое полушарие моего мозга вспоминало.
Волнение, появившееся в его глазах, когда Майло упомянул Лорен… То был не страх, а боль. Боль несчастного человека, вновь оказавшегося одиноким.