Было четыре часа утра. Эсэмэска Валленбург разбудила Майло в четверть третьего, мне он позвонил двадцать минут спустя. По пустынным, словно пески Сахары, улицам мы домчались до Санта-Моники в два счета. Если б не череда янтарно освещенных окон верхнего этажа, офис Валленбург был бы похож на гранитную лопату, вонзенную в беззвездное небо.
Как только машина Майло остановилась у въезда на парковку, железная решетка раздвинулась и наружу вышел охранник в форме.
— Будьте любезны, ваши документы.
Нагрудный знак Майло явно был именно тем, что он ожидал увидеть.
— Лифт вон там, парковаться можете где хотите.
Охранник указал на безбрежное море свободных мест. Единственной машиной на стоянке был «Феррари» медного цвета.
— Ее спортивная машина, — заметил Майло. — Надеюсь, это все не игра.
Мо Рид на заднем сиденье звучно зевнул и протер глаза.
— Ну, поиграем…
* * *
Дебора Валленбург взяла Хака за руку. Он отстранился. Она села прямее. Седая шевелюра волосок к волоску, макияж по всей форме, бриллианты.
Профессиональная уверенность поколебалась лишь тогда, когда адвокатша взглянула на Хака. Он пребывал в своем отдельном мире и в глаза не смотрел.
— Будете готовы, Трэвис, можем начинать, — сказала Валленбург.
Прошла минута. Потом еще тридцать секунд. Мо Рид закинул ногу на ногу. И Хак, как будто среагировав на это движение, произнес:
— Единственным, кого я убил, был Джеффри.
Валленбург нахмурилась.
— Трэвис, но это же был несчастный случай!
Хак слегка отвернулся, словно выражение «несчастный случай» показалось ему оскорбительным.
— Я теперь много думаю о Джеффри. Раньше не мог.
— До того, как?.. — подсказал я.
Хак втянул в себя воздух.
— Я как во сне жил все это время. А теперь протрезвел и очнулся, но это не всегда… хорошо.
— Слишком о многом приходится думать? — предположил я.
— О плохом, сэр.
— Трэвис! — обронила Валленбург.
Хак повернулся, и мягкий свет коснулся его лица. Зрачки расширены, лоб как маслом намазан. Вокруг ноздрей какая-то сыпь, будто мелкие ягодки по бледной коже.
— Меня терзают дурные сны. Я — чудовище.
— Никакое вы не чудовище, Трэвис!
Хак ничего не ответил.
— Разве вы можете не чувствовать себя отверженным, если люди постоянно относятся к вам с предубеждением? — спросила она, делая вид, что говорит с ним, но на самом деле обращаясь к суду.
— Дебора, — он понизил голос до шепота, — вы редкая птица, вы летаете вольно. Но я-то знаю, кто я такой!
— Вы хороший человек, Трэвис.
— Среднестатистический немец.
— Прошу прощения?
— Человек из толпы, — сказал Хак. — Довольный своим костюмом и приличными туфлями. А вони можно и не замечать.
— Трэвис, нам следует сосредоточиться на…
— Дахау, Дебора. Руанда, Дарфур, невольничьи корабли, Камбоджа, плавящиеся пустыни… Обычный человек сидит в кафе и кушает кремовые пирожные. Он знает, куда дует ветер, вонь бьет ему в нос, но он делает вид, будто ничего не замечает. Вы выбрали свободный полет, Дебора. Толпа выбирает клетку. И я выбрал клетку.
— Трэвис, сейчас речь не о войне и…
Хак развернулся к ней.
— Речь о войне, Дебора. Война дышит в нас всех. Совершить набег на соседнюю стаю, разорить деревню, сожрать детенышей. В добром мире быть человеком означает не быть животным. Вы выбрали не быть животным. А я…
— Трэвис, мы пришли сюда, чтобы вы рассказали им то, что знаете…
— Я почуял ветер, и вонь ударила мне в голову. Я допустил это, Дебора.
Прежде чем Валленбург успела что-нибудь возразить, я произнес:
— Вы допустили все эти убийства.
Хак вцепился в стол, будто боялся упасть. Длинные, узловатые пальцы вдавились в кожу, соскользнули, оставив блестящие следы пота, будто от проползшей улитки. Он прикусил впалую щеку.
Валленбург промолвила:
— Трэвис, вы тут абсолютно ни при чем…
— Я мог это предотвратить! Я недостоин того, чтобы жить!
Он оголил запястья, подставляя руки наручникам. Дебора Валленбург заставила его опустить руку. Хак окаменел.
— Когда вы узнали? — спросил я.
— Я… этому не было начала, — выдавил Хак. — Оно просто было тут. Тут. Тут. Тут-тут-тут-тут…
Он хлопал себя по голове, по щеке, по груди, по животу, с каждым ударом все сильнее.
— Вы предчувствовали надвигающееся насилие.
— Келвин, — выдохнул он. Опустил голову и забормотал, обращаясь к кожаной поверхности: — Я водил его гулять. Мы почти не разговаривали. Келвин тихий. Мы видели оленя, ящерок, орлов, койота. Келвин любит слушать океан; он говорит, что океан поет басовую тему, а вселенная гудит, как григорианский хорал.
Я напомнил:
— А теперь Келвин…
Хак уставился на меня.
— Вся их семья убита? — уточнил я.
Хак отрывисто всхлипнул. Над искривленным ртом нависли сопли. Дебора Валленбург предложила ему платок, он не обратил на это внимания, и она сама утерла его верхнюю губу.
— Откуда вы знаете? — спросил я.
— Где они? — простонал он.
— Вы не имеете представления, где они?
— Я-то думал, она их любит! Я думал, она способна любить…
Он протянул руку, словно просил милостыню. Ладонь была отмыта добела, ногти неровно обгрызены. Когда Хак распрямлял пальцы, я увидел на костяшках шрамы: белые, блестящие — судя по всему, старые ожоги.
Я поинтересовался:
— «Она» — это?..