— Ну что за люди, — фыркнула Валленбург. — Одна война на уме!
— Вооруженный конфликт, как минимум. Докажите, что Хак жив, — приведите его к нам.
— Он ни в чем не виновен.
— Вам это известно, потому что…
Валленбург пошла прочь.
— Время — деньги, Деб! Когда мы получим ордер на этот дом, разговаривать будет поздно.
— Спуститесь на землю, Майло! Это разговор ни о чем.
— Судье Стерн расскажете.
— Мы с Лизой в одном классе учились.
— Тогда вы знаете, как она относится к правам пострадавших. И как смотрит на попытки представителей судебной власти вмешиваться во внепроцессуальные вопросы.
Валленбург провела по губам наманикюренным пальцем.
— Надо же, какой милашка!
Она села в «Майбах» и унеслась прочь.
— А когда ты общался с судьей Стерн? — спросил я.
— Года два назад, — ответил лейтенант. — Разборка между бандами, верняк, пара пустяков.
— Наука войны…
— Скорее выстрел наугад.
* * *
В шестнадцать сорок семь к дому подъехал школьный автобус Лос-Анджелесского округа. Из автобуса вышла белокурая девочка в красной футболке, джинсах и кроссовках. Лет десяти на вид, тоненькая, ручки-палочки, она шаталась под весом гигантского рюкзака.
— Малышка Брендин, — сказал я, больше затем, чтобы произнести это вслух, чем обращаясь к Майло.
— Слушай, прямо голова кругом… Как они быстро растут!
Не успела девочка подойти к двери, как дверь распахнулась. Низенькая, толстая, седовласая тетка высунулась и затащила девочку внутрь. Но вместо того чтобы снова захлопнуть дверь, гневно зыркнула в нашу сторону. За спиной у нее материализовался мужик: высокий, чернокожий, бородатый. Глаза усталые — даже отсюда было видно.
Уилфред Адамс что-то сказал жене. Та огрызнулась, сделала неприличный жест в нашу сторону и захлопнула дверь.
Майло сказал:
— Может быть, Хак все-таки жив. Кого-то она точно защищает.
У него снова запиликал телефон. Мо Рид отзвонился во второй раз, с западного конца болота. Никаких внешних признаков ничего необычного, но ищейка по трупам уже на месте и «проявляет интерес».
— Славное местечко, — съязвил Рид. — Прямо Эдемский сад, да и только.
— Найди мне в этом саду змия, — потребовал Майло.
Он закурил сигару и успел дважды затянуться, как с севера примчался «Майбах» Деборы Валленбург. Машина резко затормозила бок о бок с нашей. Бесшумно опустилось тонированное стекло.
Волосы у Валленбург были растрепаны. Она освежила макияж, но усталости скрыть не могла.
— Вы по мне соскучились! — сказал Майло.
— Вся исчахла… Ладно, может быть, мы сумеем договориться, но сперва определим правила. Я знаю, что по закону вы имеете право лгать подозреваемому, как последний ублюдочный социопат. Но я бы не советовала лгать адвокату, ведущему дело!
— А кто у нас клиент?
— Я требую, чтобы вы говорили со мной напрямую.
— Я искренен, как никогда!
— То, что вы сказали мне в прошлый раз, — что не считаете Трэвиса главным злодеем. На самом деле это бред сивой кобылы?
— Нет.
— Серьезно, лейтенант. Мне нужны гарантии, что мы действуем в общем контексте. И плюс никаких репрессивных мер.
— Вы о чем?
— Никаких штурмовых групп, порчи собственности и перепуганных детей. Я, со своей стороны, могу обещать сообщить всю информацию.
— О чем?
— В данный момент уточнить не могу.
Майло выпустил колечко дыма, потом выпустил второе сквозь первое.
— Вам придется поверить мне на слово, — сказала Дебора Валленбург.
Он откинул голову на подголовник сиденья.
— Когда и где?
— Эти подробности будут сообщены в нужное время. Могу я предположить, что доктор Делавэр тоже будет присутствовать?
— Хак нуждается в консультациях специалиста по душевному здоровью?
— Мне будет спокойнее, если он там тоже будет. Вы же не против, доктор?
А меня ведь даже не представили!
— Да, конечно.
— Мэл Верти, Триш Мэнтл и Лен Кробски состоят в том же теннисном клубе, что и я, — сказала она.
Три семейных адвоката-тяжеловеса.
— Передавайте им привет.
— Все они хорошего мнения о вас. — Валленбург вновь обратилась к Майло: — Значит, договорились. Я сам позвоню.
И многозначительно подмигнула:
— Или эсэмэску кину.
Трэвис Хак трясся.
По его вискам змеились набухшие вены, уходящие вверх, за линию волос, сквозь густую черную щетину на черепе. Глаза, так глубоко посаженные, что они были видны только при самом ярком свете, смотрели в никуда. Щеки запали, как у покойника. Осунувшееся лицо само по себе могло поведать целую историю.
Дебора Валленбург купила ему новенькую рубашку. Небесно-голубую, хрустящую, с еще не расправившимися складками. Хак выглядел как кандидат на досрочное освобождение.
Она выдвинула свой стол на несколько футов вперед и села там рядом с Хаком, отгородившись таким деревянным барьером. Мать и дитя кисти Мэри Кассатт взирали на происходящее с неуместной безмятежностью. Мягкий свет, который включила Валленбург, ничуть не успокаивал ее клиента. Он раскачивался в кресле и истекал по́том. Возможно, под лампами дневного света в полицейском участке ему было бы еще хуже. А может быть, это все вообще не имело значения.