Ничего странного – для человека, которому есть что скрывать. Тюремный срок, к примеру. А ведь та юная доносчица находилась на попечении штата. В неполные восемнадцать она еще училась в десятом – значит, с учебой тоже имелись проблемы. Короче, она явно была не из тех, кому светит синекура в Верховном суде штата, особенно сейчас, когда финансирование сокращается, а госслужащих чаще увольняют, чем принимают на работу.
И все же за семь лет человек вполне может измениться, и если Дезире К. и Киара, клерк из офиса судьи, – одно и то же лицо, то это может значить, по крайней мере, одно: приводов в полицию во взрослой жизни она не имела.
Я говорю «может», потому что за всеми не уследишь. Не далее чем в прошлом году трех кадетов полицейской академии отчислили по подозрению в связях с преступным миром, а также за то, что те не сообщили об имевшихся у них судимостях.
Но если молодая женщина, которая еще совсем недавно была трудным подростком, морально созрела настолько, что смогла найти работу в судебной системе, то почему же она поспешила оттуда уйти? В свете ее истории жалобы на перерасход горючего показались мне неубедительными. Но, может, я просто делаю слишком далеко идущие выводы, основываясь всего на двух коротких беседах?
Нет, все-таки попытка юной Киары подставить учителя была за гранью, да и оба ее звонка показались мне не вполне оправданными.
А та заминка, которая случилась у нее, когда я спросил ее о работе, на мой взгляд, выдавала Фаллоуз с головой. Как будто я напомнил ей историю, которую она сочинила на ходу и о которой тут же забыла. Может, она решила возобновить карьеру аферистки? Но почему со мной – мы ведь с ней никогда не встречались?
А может, ничего такого за ее действиями нет, просто это я отвлекаюсь на пустяки, измученный запутанным делом Сайкс…
Я снова прокрутил в голове оба разговора, ища, за что бы зацепиться, но не обнаружил ничего, кроме ощущения, что меня оставили с носом.
Девушка, которая сообразила подкинуть учителю наркотик и тут же, по горячим следам, позвонила с доносом в полицию. Это вам не домашняя бунтарка какая-нибудь.
Когда я уже в четвертый раз перебирал ее и мои реплики в обоих разговорах, у меня загудело в голове.
Ладно, попробуем по-другому. Поищем что-нибудь такое, что выпадает из контекста.
И тут меня осенило:
«Одет как юрист. Пиджак и галстук, не форма».
Слишком много подробностей.
Зачем? Чтобы отвлечь меня от кого-то, кто вовсе не юрист? И не похож на испанца или араба?
На первый взгляд уловка вполне рабочая, но стоит приглядеться к ней внимательно, и понимаешь, что она шита белыми нитками. Как раз то, что психологи именуют суперинклюзивностью. Модель поведения, характерная для некоторых больных шизофренией. Или маниакальных лжецов. Такие люди не чувствуют, когда пора остановиться и оставить все как есть, они продолжают добавлять все новые и новые детали, пока какой-нибудь мелочью не выдадут себя с головой.
Да, такой стиль поведения полностью согласуется с психологическим портретом школьницы, способной задумать и осуществить сложный преступный замысел.
Я еще раз прокрутил в памяти последний звонок, ища в нем другие отклонения. И нашел.
«Не в форме».
Значит, искать надо среди людей в форме.
И тут мне сразу вспомнилась строчка из статьи в «Вентура стар».
«Дядя и тетя, оба помощники шерифа округа Лос-Анджелес».
При таких связях и синекуру в Верховном суде штата нетрудно раздобыть.
А ведь я совсем недавно видел мужа и жену, одетых в одинаковую форму цвета загара. Супруги уплетали японскую еду.
Причем один из них по роду службы имел ежедневный доступ ко всем документам по делу «Сайкс против Сайкс».
Я набросился на клавиатуру компьютера, как ястреб, и затарахтел по клавишам во всю прыть. На этот раз «Фейсбук» выдал мне приз.
В виде персональной странички Виллы Ниб, на которой она, улыбающаяся и энергичная, как обычно, делилась своими музыкальными пристрастиями с одиннадцатью друзьями. Плюс снимок, сделанный летом прошлого года во время путешествия в Аризону.
Она и ее муж Хэнк.
А также племянница Дезире.
Все трое, в толстовках и джинсах, позируют на фоне рыжей скалы.
Вилла в бейсболке с надписью «Доджерс», здоровенным стаканом содовой в руке и всегдашней улыбкой на лице. Хэнк в огромной шляпе и бронзовых очках нависает над ней, решительный и мрачный.
Племянница Дезире («которая мне прямо как дочь») застыла между ними эмоционально и физически: она улыбается, хотя изгиб ее губ говорит скорее об осторожности, чем о веселье. Более того – о настороженности. Кривая, вымученная усмешка. Напряженные плечи. Взгляд устремлен в сторону.
Что это – ежеминутное ожидание подвоха? Сама врет легко, как дышит, и думает, что так делают все?
Да, трудно жить в таком мире. Поневоле начнешь звонить малознакомым людям просто так, на всякий случай.
Я вгляделся в лицо Фаллоуз. Узкий овал, тонкие черты – его можно было бы назвать хорошеньким, если б не сковывавшее его постоянное напряжение.
Молодая женщина с повышенным интересом к делу об опеке над ребенком, которого она даже не знала.
«Дядя и тетя»…