Я думал об этом, пока Майло нажимал кнопку Крамма/Делажа.
Женский голос сказал: «Да?»
«Мисс Крамм?»
"Да?"
«Это лейтенант Стерджис из полиции Лос-Анджелеса. Не могли бы мы подойти и поговорить с вами о Каспиане Делаже?»
«Каспий? С ним что-то случилось?»
«Можем ли мы подняться и обсудить это, мэм?»
«Эм», — сказала она. «Это звучит не очень хорошо... позвольте мне спуститься в вестибюль, убедиться, что вы тот, за кого себя выдаете».
Майло сказал: «Отлично, спасибо».
Мне: «Умный ход. Если бы я был мошенником, я бы, наверное, расстался».
Шесть минут спустя двери лифта открылись, и к нам направилась рыжеволосая женщина в розовом шелковом кимоно с узором из белых пионов, черном трико и красных балетках.
Лет тридцати пяти, красивая по-эльфийски. Она держалась на расстоянии, оценивая нас.
Майло помахал значком. «Мисс Крамм?»
«Мона... Думаю, это выглядит вполне официально».
Он улыбнулся и остался на месте. «Официальнее и быть не может».
Мона Крамм несколько секунд держалась. Затем, словно осторожный зверь, соблазненный едой, она осторожно шагнула вперед. Когда она оказалась достаточно близко, она прочитала значок. «Довольно шикарно. Ладно, пойдем наверх».
—
Лифт застонал, словно от артрита, и ему потребовалось некоторое время, чтобы добраться до четвертого этажа.
Никто не произнес ни слова.
Мы с Майло молчали, потому что плохие новости лучше всего обсуждать в приватном месте. Мона Крамм, притопывающая ногой и играющая волосами, возможно, по той же причине. Но также и потому, что она находилась в замкнутом пространстве с двумя незнакомцами мужского пола, пусть и официальными.
Во время поездки она согнула колено, прижала подошву к голени и стояла, сохраняя идеальное равновесие. Когда лифт рыгнул, вздрогнул и остановился, она медленно развернулась, а дверь издала шипящие звуки и с грохотом открылась.
Мона Крамм сказала: «Вот это хлам. Я обычно хожу по лестнице, но не знала, нравится ли вам это».
Мы втроем вошли в не совсем белый коридор, обращенный к фанерным дверям, выкрашенным в черный цвет. В блоке 407 Майло и я отступили, когда Мона Крамм сняла с запястья связку ключей и отперла дверь.
Квартира была такой, какой ее можно увидеть в Лос-Анджелесе, когда люди соглашаются на все, что могут получить. Маленькая, темная, тесная, со всем очарованием больничной палаты.
За исключением ожидаемого дверного проема в спальни и туалет, остальная часть планировки была представлена как открытая, но на самом деле это означает, что давайте экономить деньги. возводя как можно меньше стен.
Может быть, двести квадратных футов. Еще одна произвольная жилая зона, обеденная зона ограничена тремя табуретами за стойкой мини-кухни, по сравнению с которой эффективность Шари Бенедетто выглядит как нечто из журнала о дизайне. Стойки были из какого-то бирюзового пластика, который не претендовал на натуральность. Но здесь шла подготовка еды, почти каждый дюйм был заставлен кастрюлями, сковородками, столовыми приборами, микроволновкой, промышленной соковыжималкой, разнообразными коробками и банками.
Единственное окно на дальней стене открывало вид на штукатурку соседнего здания, заляпанную гуано. Мебель была уставшей, единственный намек на персональные три постера современных танцевальных концертов. Нью-Йорк, Париж, Лондон.
Это плюс балетки, трико и гибкость выдавали страсть Моны Крамм. Это место говорило до сих пор, любовь оказалась безответной.
Она сидела в стиле йоги, как Шари Бенедетто. В отличие от Бенедетто, она оставалась напряженной, когда мы сидели перед ней на бугристом сером диване, пахнущем раменом.
Майло спросил: «Ты танцор?»
«Теоретически», — сказала она. «На самом деле я обучаю маленьких детей в студии в Брентвуде». Она улыбнулась. «Это неплохо. Они богаты, но пока не испорчены».
Танцовщица и стилист, делящие это унылое место. Два человека, которые нацелились на творчество и красоту, но жили без особого успеха.
Майло сказал: «Нет хорошего способа сказать это, но...»
«Он мертв».
«Боюсь, что да».
Словно открылся шлюз, и Мона Крамм из напряженной превратилась в травмированную.
«О Боже, нет!» Она издала рвотный звук и рухнула вперед.
Майло держал наготове один из своих чистых носовых платков. Но она проигнорировала его и вытерла глаза рукавом кимоно. «Как? Почему Каспиан?»
«Хотелось бы знать», — сказал Майло. «Могу сказать, что Каспиан был одним из двух убитых несколько ночей назад».
«Корди Ганнетт», — сказала она. «И ее тоже?»
Звуки желудка поднимались из плоского живота. Она застонала и хлопнула рукой по животу.
«Откуда вы знаете?»
«Потому что Каспиан ночевал у нее дома несколько ночей назад.
Корди тоже убили? Это... Я не знаю, что это. Как это называется?
Двойной?»
Майло сказал: «Два человека погибли».
«Боже мой. Я не могу в это поверить».
Майло спросил: «Ты знал Корди?»
«Нет, но я знала о ней», — сказала Мона Крамм. «Каспиан — его настоящее имя Чарли, кстати — Каспиан много о ней говорил. Он считал ее гениальной. Нет, я никогда с ней не встречалась, но из того, что он мне рассказал, я беспокоилась, что она может втянуть его в неприятности».
"Как же так?"