В ответ на статью Блока в «Речи» от 18 декабря появился фельетон Д.В. Философова, озаглавленный «Уединенный эстетизм». Философов резюмирует статью поэта в формуле: «Искусство должно твориться избранными для избранных» и упрекает его в «ложном аристократизме». «Блок, – пишет он, – смешивает „вульгаризацию“ с „демократизацией“. Боясь вульгарности, проповедует ложный аристократизм. Я говорю – ложный, потому что подлинный аристократизм связан непременно с подлинным демократизмом». Блок в заметке «Непонимание или нежелание понять?» защищается от этого обвинения и вдруг, как-то между прочим, случайно, делает очень важное и очень личное признание. Его стремление примирить искусство и жизнь потерпело крушение. Теперь он понимает всю несбыточность этой вечной мечты художника. «Чем глубже любишь искусство, – пишет он в своем ответе Философову, – тем оно становится несоизмеримее с жизнью; чем сильнее любишь жизнь, тем бездоннее становится пропасть между ею и искусством. Когда любишь то и другое с одинаковой силой, такая любовь трагична. Любовь к двум братьям, одинаково не знающим друг друга, одинаково пребывающим в смертельной вражде, готовым к смертному бою – до последнего часа, когда придет третий, поднимет их забрала, и они взглянут друг другу в лицо. Но когда придет третий? Мы не знаем».
Об этой «трагической любви» говорит поразительное стихотворение «К Музе», написанное в этом же году.
В ноябре умирает артист Бравич, и Блок в своем некрологе («Памяти К.В. Бравича») вспоминает 90-е годы, когда он, студент-первокурсник, увлекался игрой Бравича в «Термидоре» Сарду. «И юноша, мечтающий о том, как он поступит на сцену и будет трагиком, мечтает: вот если бы у меня был такой же толстый подбородок, как у Далматова, и такой же длинный нос, усеянный крупными рябинами, как у Бравича! Потом – другие времена. Бравич играет „Некто в сером“ в „Жизни человека“ – Андреева. «В кулисах мрак. Глаза у Бравича – усталые, собачьи, злые (роль ему страшно не нравится). В театре Комиссаржевской – этот скромный, но большой артист – был самой почвой искусства, „землей, без которой не видно неба“».
После поэтически бесплодного 1911 года – 1912-й снова богат стихами. Больше двадцати стихотворений этого года включается поэтом в третий том Собрания. Кроме того, Блок издает две маленькие книжки избранных стихов «Круглый год» и «Сказки» (издательство Сытина).
1912 год отмечен попыткой символистов мобилизовать силы для генерального сражения с врагами; они множатся с каждым днем; атаки их становятся всё более дерзкими. Блок презрительно смешивает их в одну кучу под кличкой «модернистов». Но и ему становится ясно, что одним презрением с ними не справиться. В «Дневнике» он записывает (17 декабря): «Придется предпринять что-либо по поводу наглеющего акмеизма и адамизма». Таким «предприятием» был давно задуманный тремя поэтами – Блоком, Белым и Вяч. Ивановым – журнал «Труды и дни». Блок мечтал о «дневнике трех», о превращении давно разложившейся «символической школы» в новое, живое, человеческое искусство. Первый номер журнала горестно его разочаровал: он свидетельствовал не о «жизнетворчестве», а о вырождении. В «Дневнике» Блок излагает содержание своего письма к Белому (17 апреля): «Наконец, отвечаю Боре о „Трудах и днях“. Первый номер сразу заведен так, чтобы говорить об искусстве и школе искусства, а не о человеке и художнике. Этим обязаны мы Вяч. Иванову. Мне ли не знать его глубин и правд личных? Но мне больно, когда он между строк полемизирует с… Гумилевым, когда он восклицает о
Соображения попутные (не из письма). Вяч. Иванову свойственно миражами сверхискусства мешать искусству. „Символическая школа“ – мутная вода. Связи quasi-реальные ведут к еще большему распылению. Когда мы („Новый Путь“, „Весы“) боролись с умирающим плоско-либеральным псевдореализмом, это дело было реальным, мы были под знаком Возрождения. Если мы станем бороться с неопределившимся и может быть своим (!) Гумилевым, мы попадем под знак вырождения. Для того, чтобы принимать участие в „жизнетворчестве“, надо воплотиться, показать свое печальное чело-
