веческое лицо, а не псевдолицо несуществующей школы. Мы – русские». В 1910 году глава московских символистов Брюсов торжественно отрекся от символической школы. В 1912 году Блок называет ее «несуществующей» и говорит о вырождении. Главный теоретик символизма Белый со времени прекращения «Весов» уходит с поля битвы и погружается в теософию. Из блестящей плеяды символистов во всеоружии остается один Вяч. Иванов, но учение его – не литературная теория, а религиозная проповедь. Символическая школа распадается.
За это трехлетие был почти закончен цикл «Страшный мир»; в 1912 году написано «демоническое» стихотворение «К Музе», вводящее в круги «песенного ада».
Мы вспоминаем фразу из статьи «О современном состоянии русского символизма»: «Искусство есть блистательный ад».
Муза Блока – двусмысленный, женственный лик Люцифера; она соблазняла своей красотой ангелов; он видит над ней «неяркий пурпурно-серый» нимб; для него она – «мученье и ад». Поэт любит ненавидя, – «всё проклятье ее красоты».
Художник, соперничая с Творцом, создает свой волшебный мир, «луг с цветами и твердь со звездами»; он понимает свою обреченность и в ней черпает вдохновение. Эту «роковую отраду» знал и Пушкин:
Из «бреда цыганских песен» возникает стихотворение «В ресторане». Видение незнакомки в «переполненном зале» – это музыка, внезапно расцветшая образами: «Где-то пели смычки о любви»… «И сейчас же в ответ что-то грянули струны, исступленно запели смычки»… «А монисто бренчало, цыганка плясала, и визжала заря о любви». Из вихря исступленных звуков выступает она, как сон о любви («Он был или не был, этот вечер»). Видение притворяется реальностью: какая-то дама сидит с кавалером за столиком, получает от поэта «черную розу» в бокале аи и надменно шепчет: «И этот влюблен». Но притворство разоблачается музыкой: запели смычки – и она бросается к нему «движеньем испуганной птицы», обнимает музыкой-любовью:
Ницше и Вяч. Иванов учили о рождении аполлинических снов из пучины дионисийского волнения. Блок переживал это волнение реально.
Встречи в ресторанах, поездки на Острова, случайные свидания, любовные поединки – вся эта ночная, распутная и хмельная жизнь нужна поэту только для того, чтобы в душе «запели скрипки». Сколько стихотворений посвящено страсти, сладострастию и как мало в этих стихах настоящей физической чувственности. Блок так же духовен, как и «сладострастники» Достоевского. Он погружается в разврат и продолжает оставаться бесплотным; ищет в нем не утоления похоти, а потрясения духа: страсть, «горькая как полынь», налетает ветром на струны – и они начинают звучать. Эта музыка – его лирическая жизнь, его вдохновение, его дыхание. Когда он не слышит таинственной внутренней песни – он мертв. Но какой страшной ценой покупается песенный дар! Какое унижение – случайные объятия, постылые обряды, притворные восторги! Никто после Достоевского не написал таких страшных слов о метафизической пошлости сладострастия, как «развратный» Блок. В стихотворении «Унижение» – встреча с женщиной в доме свиданий. В первой строфе замечание в скобках дает тон:
Далее – обстановка: «красный штоф полинялых диванов», «пропыленные кисти портьер», «голые рисунки журнала», «грязная кнопка звонка». Действующие лица: «купчик, шулер, студент, офицер». И вдруг вырывается стон:
Вот – она: «бела, словно плат», «губы с запекшейся кровью». И снова крик ужаса:
Кровать на фоне огромного, желтого заката… Ее объятия душат, как кольца сытой змеи.
Пытка унижением и отвращением кончается приглашением на позорную казнь:
Сердце, пронзенное французским каблуком, – потрясающее выражение низменности, цинизма и кощунства «страсти». Как у Достоевского – пошлость граничит здесь с фантастикой.
