Детство и юность Сперанского прошли за книгами. В его семинарских дневниках можно прочитать выражение живейшей радости от того, что прошли каникулы и снова наступила пора занятий. Живая жизнь проходила мимо, как-то совершенно не затрагивая юного книгочея и не вызывая его интереса. Да и что могла она предложить бедному семинаристу! В дневнике «студента философии Михаила Сперанского» содержится скрупулезная запись его копеечных расходов на «бочку первую полпива», «аршин черной тафты» и т. п. Чтение уносило его мысли далеко от этих низменных забот.
Лет девятнадцати Михаил Михайлович был отправлен в Петербург, как наиболее способный студент, для продолжения обучения в Главной семинарии за казенный счет. Здесь он с особым рвением набросился на математику, видя ее превосходство над гуманитарными науками в точности, ясности и «бесспорности». В то же время его ум охотно парил и в философских эмпиреях. Это было тем более удивительно, что атмосфера в столичной семинарии была далеко не богословская: пьяный учитель проповедовал студентам Вольтера и Дидро, а по вечерам семинаристы предавались кутежу. Из всех предлагаемых ему на выбор пороков Михаил Михайлович приобрел лишь один — приверженность к нюханию табаку, о чем впоследствии горько сожалел, но избавиться от него уже не мог. Другое семинарское увлечение — игру в карты на выкрашенные бумажки — он резко оборвал, как только почувствовал, что она грозит превратиться в страсть. (Позже, лет в тридцать, он отказался и от шахмат, найдя, что поражение пробуждает в нем сильное неудовольствие против противника.)
При всем том Сперанский умел ладить как с начальством, так и с товарищами — явление необычное в учебных заведениях. Мы не ошибемся, отнеся Михаила Михайловича к
По окончании курса он был оставлен в семинарии с окладом двести рублей в год. Через несколько лет он добился венца карьеры здесь: звания учителя философии с окладом 275 рублей в год, что обеспечивало его обеденный стол ежедневной похлебкой из говядины и киселем, а досуг — местом в театре по праздникам за двадцать пять копеек медью.
Эта жизнь исторгала у учителя философии сентенции, вроде следующей: «Облетев мыслью все в свете удовольствия, всегда надобно кончить тем, чтоб вздохнуть, усмехнуться и — быть добродетельным». Бог весть, какие удовольствия облетала мысль Михаила Михайловича, но верно то, что и позднее, став всемогущим, он больше «усмехался», чем наслаждался благами жизни. Он никогда не знал сильных, всеохватывающих страстей. При желании подобных людей можно назвать или бесчувственными сухарями или — натурами с чрезвычайно устойчивой нервной системой.
Многие люди, оказавшись на месте Михаила Михайловича, сочли бы выполненным свой жизненный подвиг и посвятили бы остаток дней прозябанию в классе и откладыванию денег на новую шинель. Не то было со Сперанским. Вечерние часы он отдавал штудиям Декарта, Лейбница и Ньютона, сочинению семейного романа и составлению «Правил высшего красноречия». Любопытно, что последний труд написан не карамзинским языком, считавшимся тогда образцовым, а своеобразным, не лишенным изящества слогом, получившем, правда, дальнейшее развитие совсем в другой сфере.
Эти занятия не пропали даром — кто-то порекомендовал Сперанского князю Куракину в секретари по переписке на русском языке (с оставлением в должности преподавателя семинарии). Доходы Михаила Михайловича поднялись до четырехсот рублей, но, несмотря на приглашение Куракина бывать к обеденному столу, он продолжал скромные обеды в обществе княжеской прислуги, стремясь избежать «лишних забобонов».
После смерти императрицы Екатерины Сперанский подал прошение ректору семинарии о переходе на «статскую службу»: его патрон при Павле стал одним из первых лиц империи. Спустя год Михаил Михайлович делается титулярным, а затем коллежским и статским советником с жалованьем две тысячи рублей в год. Его канцелярские способности настолько необходимы министрам Павла, что Сперанский безнаказанно щеголяет во французском кафтане, жабо, манжетах и башмаках. Генерал-прокурор Обольянинов испрашивает для него две тысячи десятин в Саратовской губернии, должность секретаря и Андреевскую ленту.