В этих словах чувствовалась тяжелая обстановка, сложившаяся в русском обществе и в самой царской семье. Действительно, во главе недовольных стояла не кто-нибудь, а мать Александра, императрица Мария Федоровна, ненавидевшая Наполеона. Павловск, ее резиденция, сделался в 1807 году местом паломничества всей фрондирующей знати. Любое действие Царя подвергалось здесь самой взыскательной критике. Так, о назначении графа Николая Петровича Румянцева, сменившего Будберга, говорили, что если новый министр иностранных дел и не подкуплен Бонапартом, то, конечно, по «единственной в своем роде глупости и неспособности», хотя подобное заключение делалось только на основании того, что Румянцев всеми силами старался избегнуть новой войны с Францией. Никто не хотел принимать у себя Савари — посла «палача герцога Энгиенского». В России возникала новая форма правления — самодержавие, ограниченное салонами.
Обеспокоенный враждебной встречей его посла петербургским обществом, Наполеон поддерживал Савари точнейшими инструкциями и всякими другими средствами. В личной переписке с Александром он напоминал Царю о великих планах, которые должны возвеличить его царствование и покрыть его славой, старался воздействовать на его воображение и сердце. Но еще больше подвигала дело грубая бесцеремонность английской политики.
Чтобы не допустить присоединения Дании к континентальной блокаде, в конце июля 1807 года английская эскадра без объявления войны переплыла Зунд и появилась под Копенгагеном. После долгих и бесплодных переговоров с датским правительством англичане открыли бомбардировку города. В продолжение четырех дней и ночей (со 2 по 5 сентября) они обрушили на головы копенгагенцев около 15 тысяч бомб и ракет Конгрива[64]. Треть городских зданий было разрушено, погибло не менее двух тысяч мирных жителей. Добившись от датских властей капитуляции, англичане захватили 16 военных кораблей, большое количество торговых судов, опустошили арсенал и затем поспешно скрылись со своей добычей, показав миру пример такого неслыханного нарушения международного права, который заставил забыть захват герцога Энгиенского.
«Стыдно было бы России, — писал Наполеон, — остаться в стороне после события, так близко ее касающегося». Александр и без этих напоминаний принял к сердцу оскорбление, нанесенное Дании, — другу, который со времен Петра I пользовался покровительством дома Романовых. С приближением зимы, когда уже нечего было бояться нападения англичан на Кронштадт, царь, несмотря на ропот общества, разорвал отношения с Англией и объявил ей войну.
Англия отнеслась к этому демаршу сдержанно. Не желая раздражать Царя, английское правительство в то же время постаралось деликатно продемонстрировать свои военные возможности. В сентябре 1808 года английский флот блокировал в Лиссабоне русскую эскадру адмирала Дмитрия Николаевича Сенявина, возвращавшуюся из Средиземного моря и сделавшую остановку в португальской столице для ремонта обветшавших судов и получения провизии. До кровопролития дело не дошло. Англичане предложили Сенявину почетную капитуляцию, по которой русские суда уводились в Англию не в качестве пленных, а «для содержания их там, яко в залоге» и под гарантию их возвращения Россию в целости и сохранности. Оказавшись в безвыходной ситуации, Сенявин согласился на эти условия. В Портсмуте русского адмирала приняли как союзника, Андреевские флаги на судах не спускались.
Союзу с Наполеоном Александр жертвовал многим: и своими прежними союзниками, и своими друзьями. Тильзитский мир и новая внешняя политика сделали ненужным существование негласного комитета. Кочубей был заменен князем А.Б. Куракиным, Новосильцов уехал заграницу, Строганов выбрал военную карьеру и был пожалован в генерал-адъютанты, Чарторийский подал в отставку еще раньше.
Теряя либеральных друзей либеральной юности, царь с тем большим упрямством, словно назло всей России, возвышал Аракчеева. В руки гатчинского капрала перешла вся военная походная канцелярия, он получил право делать доклады царю по военным делам (поводом к этому послужило превосходное состояние русской артиллерии в минувшую войну). Александр произвел его в генералы от артиллерии и распорядился, чтобы «объявленные генералом от артиллерии графом Аракчеевым Высочайшие повеления считать именными нашими указами».
Но душа Александра еще требовала либеральных развлечений. Так рядом с ним появился Михаил Михайлович Сперанский.
Сперанский более интересен, как человек, как судьба, чем как государственный деятель, что, впрочем, в российской истории не редкость.
Он родился 1 января неизвестно какого года; сам он полагал, что не то в 1770, не то в 1771-м. Что касается фамилии Сперанский, то она дана ему дядей при отдаче во Владимирскую духовную семинарию; у семьи Михаила Михайловича вовсе не было родового прозвища — его родные, принадлежавшие к бедной священнической семье, назывались только по отчеству.