Почувствовав себя обеспеченным человеком, Михаил Михайлович женился на шестнадцатилетней Елизавете Стивенс, дочери вдовствующей англичанки, приехавшей в Россию на хлеба. Это была любовь с первого взгляда, которая не обманула влюбленных: их короткая семейная жизнь была счастлива. Но после одиннадцати месяцев супружества, г-жа Сперанская скончалась от чахотки, разрешившись перед тем в преждевременных родах девочкой, которая осталась жить. Безутешный Михаил Михайлович на три недели исчез из дома. Кажется, одно время его преследовала мысль о самоубийстве. После смерти жены он, по его собственному выражению, остался привязан к жизни через дочь. В то же время семейная трагедия усилила его трудоспособность, как форму отречения и забвения жизненных неурядиц, и пробудила его честолюбие. В это время он записал для себя: «Я никогда не хотел быть в толпе и, конечно, не буду».
Однако размах его деятельности не удовлетворял его — «живу в хлопотах и скуке». Сперанский являл собой тип воспламеняющегося, одухотворенного, творческого бюрократа и потому обстановка первых лет александровского царствования пришлась ему как нельзя более по вкусу. Когда в 1801 году сенатору Трощинскому, автору манифеста о вступлении Александра на престол, понадобился секретарь, его выбор остановился на Сперанском. 19 марта он был зачислен начальником канцелярии и статс-секретарем при Государственной комиссии, что приравнивалось к чину генерала с окладом в две тысячи рублей и такой же пожизненной пенсией. Затем его привлек к себе Кочубей, у которого даже возникла своеобразная драка за способного статс-секретаря: Кочубей обратился к самому Александру, и по личному указанию царя Сперанский перекочевал в министерство внутренних дел.
Все проекты нововведений первых лет царствования были написаны Михаилом Михайловичем и написаны так, как никто не писал до него. Благодаря его слогу отчеты министра внутренних дел государю впервые стали предаваться гласности и печататься в газетах и бюллетенях. Сперанский явился создателем образцового русского бюрократического языка, как Пушкин и Жуковский — литературного.
В 1806 году Михаил Михайлович впервые близко сошелся с Александром, когда Кочубей, заболев, стал присылать его вместо себя с докладом государю. Царь был поражен точностью и дельностью мыслей и замечаний Сперанского и с тех пор стал доверять ему личные поручения. После отставки Кочубея в 1807 году, Александр взял статс-секретаря к себе с отставлением от прочих должностей.
Это обещало очень многое в будущем. Но пока внешние дела все еще мешали Александру призреть на внутреннее состояние отечества.
Никогда еще звезда Наполеона не светила так ярко, как после Тильзита. Он поверг в прах одних своих врагов и сделал друзьями других. Обеспечив себя союзом с Россией от образования новых коалиций, он уже считал, что для него не существует невозможного. Именно этот избыток счастья и погубил его. «Близким наблюдателям видимо было падение Наполеона уже с 1805 года», — вспоминал Стендаль.
Французский император был уверен, что ему в самом деле удастся осуществить грандиозную блокаду Англии, хотя для того, чтобы приостановить экономическую жизнь более ста миллионов европейцев требовалась система постоянных войн, разбойничьих захватов и всеобщего угнетения. Положение стран, непосредственно зависящих от Французской империи, было поистине ужасно. Голландия, где континентальная блокада уничтожила практически всю торговлю, была разорена. Гамбургское купечество буквально на коленях умоляло Наполеона не губить благосостояния города со 150 тысячами жителей, но император остался непреклонен, и правила блокады соблюдались неукоснительно. Следить за их исполнением было поручено маршалу Даву, снискавшего своей беспощадной строгостью всеобщую ненависть. Простое письмо, полученное из Англии, могло обернуться тюремным заключением. В самой Франции имперские чиновники проявляли не меньшее административное рвение: так, на ярмарке в Бокэре была конфискована целая улица, где обыкновенно продавались колониальные товары.
«Этим безрассудным декретом, — писал Бурьенн[65], — Наполеон больше всего вредил самому себе: меньшую ненависть возбудило бы против него низвержение двадцати королей… Блокада могла бы удаться лишь в том невозможном случае, если бы все европейские державы соблюдали ее добросовестно; но одна открытая гавань уничтожала ее всю… Это было безумие, потому что вредило всем».
Но народные протесты совершенно не трогали Наполеона. Наследник революции, он незыблемо уверовал в то, что с его воцарением время народных движений прошло.