В день, когда этот декрет вступил в силу (10 июня), Пий VII отлучил Наполеона от Церкви. В ответ на это, по приказанию французского императора, жандармский отряд генерала Раде захватил Рим и увез папу сначала во Флоренцию, оттуда в Турин, затем в Гренобль и, наконец, в Савону. Над ним установили строгий надзор. Терпеливо перенося скудость окружавшей его обстановки, Пий VII проводил большую часть времени в молитве. Несколько раз он решительно отвергал назойливые предложения поселиться в Париже, в архиепископском дворце, с ежегодным содержанием в два миллиона франков, говоря, что не примет ничего от человека, который беззаконно захватил владения Церкви. Единственной льготой, которой пожелал воспользоваться гордый старец, было позволение беспрепятственно покидать свои комнаты для того, чтобы служить обедню в расположенной рядом часовне.
Наполеон во всеуслышание заявлял, что не посягает на духовную власть папы. Однако позднее, на святой Елене, он признался в своих тайных замыслах: «Я надеялся управлять папою, и тогда какое влияние, какой рычаг для власти над миром! Я вознес бы папу безмерно… окружил бы его таким почетом и пышностью, что он перестал бы жалеть о мирском; я сделал бы из него идола; он жил бы рядом со мной. Водворение римской курии в Париже имело бы важные последствия… Париж сделался бы столицей христианского мира, и я управлял бы религиозным миром так же, как и миром политическим… Мои соборы были бы представителями христианства, а папа был бы на них только председательствующим».
«Бог сделал императора наместником Своего могущества и образом Своим на земле», — в конце концов провозгласит Наполеон свою доктрину. Отныне Святой престол — это императорский трон.
В ссылке на острове святой Елене он не раз возвращался к своим неосуществленным замыслам:
«Мое честолюбие?.. О да, оно, может быть, величайшее и высочайшее, какое когда-либо существовало! Оно заключалось в том, чтобы утвердить и освятить, наконец, царство разума — полное проявление и совершенное торжество человеческих сил».
«Я хотел всемирного владычества, и кто на моем месте не захотел бы его? Мир звал меня к власти. Государи и подданные сами устремлялись наперерыв под мой скипетр».
«Я мог быть только коронованным Вашингтоном, в сонме побежденных царей… Но этого нельзя было достигнуть иначе как через всемирную диктатуру; я к ней и шел. В чем же мое преступление?».
«Одной из моих величайших мыслей было собирание, соединение народов, географически единых, но разъединенных, раздробленных революциями и политикой… Я хотел сделать из каждого одно национальное тело».
«Как было бы прекрасно в таком шествии народов вступить в потомство, в благословение веков! Только тогда, после такого первого упрощенья, можно бы отдаться прекрасной мечте цивилизации: всюду единство законов, нравственных начал, мнений, чувств, мыслей и вещественных польз». — «Общеевропейский кодекс, общеевропейский суд; одна монета, один вес, одна мера, один закон». — «Все реки судоходны для всех; все моря свободны». — «Вся Европа — одна семья, так чтобы всякий европеец, путешествуя по ней, был бы везде дома». — «Тогда-то, может быть, при свете всемирного просвещения, можно бы подумать об американском Конгрессе или греческих Амфиктиониях[77] для великой европейской семьи, и какие бы открылись горизонты силы, славы, счастья, благоденствия!»
А затем — всемирное господство: «Этот длинный путь есть в конце концов путь в Индию… С крайнего конца Европы мне нужно зайти в тыл Азии, чтобы настигнуть Англию… Это предприятие, конечно, гигантское, но возможное в XIX веке».
Под влиянием этих мыслей Наполеон в 1811 году обронил, обращаясь к одному из своих генералов:
— Через три года я буду владыкой вселенной!
Вера в удачу перевесила все доводы разума. Передают следующий эпизод. Однажды, в декабре 1811 года, кардинал Феш, дядя Наполеона, горячо убеждал племянника остановиться и больше не гневить Бога и людей. Наполеон слушал его молча; потом взял его за руку и вывел на балкон. «Посмотрите на небо. Что вы там видите?» — сказал Наполеон. «Ничего не вижу, государь», — ответил Феш. «Хорошенько смотрите. Видите?» — «Нет, не вижу». — «Ну так молчите и слушайтесь меня. Я вижу мою Звезду: она меня ведет!»
В холодном декабрьском небе он снова видел лучезарное солнце Аустерлица, не зная, что уже в следующем году оно обернется багровым солнцем Бородина и Березины.
На пути к мировому господству стояло всего одно препятствие — Россия. «Мне надо было победить в Москве». — «Без этого пожара (Москвы) я бы достиг всего».