Бог не благословил начинаний Сперанского, они начались с частностей и частностями же ограничились. 1 января 1810 года состоялось первое заседание Государственного совета. Александр произнес речь, в которой настаивал на необходимости «ограничить произвол нашего правления». Впрочем, «конституционность» нового государственного учреждения свелась к тому, что в высочайших указах появилась фраза «вняв мнению совета», которая год назад показалась бы кощунством и оскорблением величества. Была более четко определена компетенция каждого из министерств. Однако министры по-прежнему не несли ответственности, а следовательно, и не обладали подлинной властью, которая сосредотачивалась в руках царя. Усиление роли и значения Сената, путем разделения его административных и судебных функций и введения туда выборных представителей от дворянства вызвал такое сопротивление в Государственном совете, что, несмотря на одобрительную резолюцию царя, Сперанский сам же посоветовал государю отсрочить эту реформу. К преобразованию губернского управления не было и приступлено. Работа по кодификации российских законов, с которыми Сперанский был знаком плохо и заведомо считал их варварскими, ограничилась переводом на русский язык наполеоновского Гражданского кодекса и перепиской с французскими законоведами. В 1810 году о новом кодексе было публично упомянуто в первый и последний раз. Сперанский, к несчастью для него, был творческой натурой и в любом деле предпочитал творить новое, чем обрабатывать старое, он был художником в сфере государственного управления, что совершенно противопоказано государственному деятелю. Поэтому, по словам его биографа, М.А. Корфа, «все… осталось только на бумаге и даже исчезло из памяти людей, как стертый временем очерк смелого карандаша».
Князь Волконский, вернувшийся из Парижа, куда он ездил по поручению царя, рассказал о любезном приеме, оказанном ему Наполеоном и, между прочим, поведал, как император разрезал за десертом яблоко и, протянув половину его князю, сказал, что мир, подобно этому яблоку, должен принадлежать Франции и России.
— Сначала он удовольствуется одной половиной яблока, а там придет охота взять и другую, — заметил Александр, выслушав Волконского.
В 1809 году Наполеону и в самом деле стало казаться, что он близок к всемирному владычеству. Огромная Французская империя своим северным крылом нависала над границами России, а южным бросала тень на Балканский полуостров. Князь Куракин писал Александру из Парижа: «От Пиренеев до Одера, от Зунда до Мессинского пролива все сплошь — Франция».
В сознании собственного могущества Наполеон готов был распоряжаться уже не светскими тронами, а престолом самой Римской церкви.
Даже на вершине славы он так и не утолил ревнивой зависти к духовному всемогуществу религии: «Души людей священники берут себе, а мне оставляют трупы». Всегда стремился подчеркнуть самодостаточность своей власти: при короновании нетерпеливо вырвал императорский венец из рук папы и сам возложил на себя. При случае с завистью заметил Александру I: «Вы одновременно император и папа[75] — это очень удобно». Впрочем, неосторожные попытки обожествления Наполеон резко обрывал. «Прошу меня не сравнивать с Богом. Подобные выражения так странны и неуважительны ко мне, что я хочу верить, что вы не думали о том, что писали», — заявил он морскому министру адмиралу Декре в ответ на его льстивое уподобление. И все же думал об этом без иронии: просто как о нереальном деле. В день своей коронации пожаловался: «Я пришел в мир слишком поздно: теперь уже нельзя сделать ничего великого. Конечно, моя карьера блестяща, мой путь прекрасен. Но какое же сравнение с древностью! Там Александр, покорив Азию, объявляет себя сыном Юпитера, и, за исключением матери его, Олимпии, которая знает, в чем дело, да Аристотеля, да нескольких афинских педантов, весь Восток верит ему. Ну а если бы я вздумал себя объявить сыном Бога-Отца и назначить благодарственное богослужение по этому поводу, то не нашлось бы такой рыбной торговки в Париже, которая не освистала бы меня. Нет, в настоящее время народы слишком цивилизованны: нельзя ничего сделать!»
Его разногласия с папой Пием VII начались по вполне мирскому поводу. В письме от 7 января 1806 года, в котором Наполеон называл себя «покровителем Святого престола», он предписывал папе присоединиться к континентальной блокаде и закрыть гавани Папской области[76] для английских кораблей. Пий VII отвечал, что предпочел бы держать в этом вопросе нейтралитет. Однако это не устраивало Наполеона. По его приказу в феврале 1808 года французские войска заняли Рим, а 17 мая 1809 года появился декрет Наполеона, объявлявший, что Рим и все владения папы отныне присоединяются к Французской империи. Таким образом светская власть папы над Церковной областью упразднялась.