Польский вопрос лишил Александра сна. В личных посланиях к французскому императору и через Коленкура он настойчиво добивался от Наполеона подписания официальной конвенции, где обеими сторонами было бы заявлено о том, что Польша никогда не будет восстановлена и что сами слова «Польша» и «поляки» будут навсегда изъяты из государственных актов. Наполеон. Однако Наполеон отказался ратифицировать проект соглашения, подписанный Румянцевым и Коленкуром, и согласился только дать обязательство, что не окажет «никакой помощи никакому движению, направленному к восстановлению королевства Польского». В своей речи перед Законодательным корпусом он сказал: «Союзник и друг мой российский император присоединил к своей обширной империи Финляндию, Молдавию, Валахию и часть Галиции. Не соперничаю ни в чем, могущим послужить ко благу России. Мои чувства к ее славному монарху согласны с моей политикой» — и вновь подтвердил, что не имеет намерений возродить Польское королевство.
Затем он обратился к царю с весьма любезным письмом, полным дружеских заверений. Но Александр знал, какие надежды возлагали на Наполеона поляки, с каким самоотвержением проливали они за него кровь на полях сражений. Царь не без оснований полагал, что Варшавское герцогство в любой момент легко могло увеличиться: для этого Наполеону достаточно было присоединить к нему австрийскую Галицию. Польша была для Наполеона тем же, что и Пруссия для Александра — орудием шантажа и нажима на союзника. Александр требовал подписания политического документа, что вызывало у Наполеона раздражение. Он видел, что русский союзник подозревает его в неискренности.
Для урегулирования разногласий в польском вопросе в Париж был послан князь Алексей Борисович Куракин, имевший официальное поручение поздравить французского императора с женитьбой на австрийской эрцгерцогине Марии-Луизе. Беседу с русским послом Наполеон начал в очень резком тоне:
— К чему эти постоянные жалобы? Зачем эти несправедливые подозрения? Вы не можете отрицать, что союз принес России выгоды. Следствием его было приобретение трех больших областей, усиливающих могущество вашей империи и обеспечивающих безопасность ваших границ. Какую пользу принес мне союз? Помешал ли он войне с Австрией, благодаря которой задержались испанские дела? Или союзу я обязан успехом в войне? Я не хочу восстановления Польши. Но я не хочу себя бесславить, говоря, что Польша никогда не будет восстановлена… Я не могу дать такого обязательства, направленного против людей, которые мне ничего плохого не сделали и которые мне хорошо служили, постоянно выражая свою признательность и преданность по отношению ко мне! Между тем меня обвиняют в дурных умыслах против России и, притом, в такую минуту, когда я надеялся, что вы будете благодарны за предоставленные вам выгоды. Правда, мне могут поставить на вид расширение Варшавского герцогства, но разве моя вина, что вы при первом же пушечном выстреле не послали значительные войска в Галицию: тогда не произошло бы польского восстания и моей обязанностью было бы оставить ее в вашем владении, как область, завоеванную силой оружия; это мне было бы даже гораздо приятнее, чем присоединение ее к Варшавскому герцогству. Если бы жаловаться было в моем характере, то я мог бы сделать это во время войны с Австрией. Вы перешли границу, когда я был уже в Вене и заложил основы выгодного мира. Если бы я принял когда-либо обязательство помогать вам, то я пришел бы на помощь не с тридцатью тысячами, но с двумястами, с тремястами тысячами человек.
Куракин возразил, что, как-никак, Россия вела в это время четыре войны (с Турцией, Персией, Англией и Швецией) и потому ей было затруднительно, не кончив их, начинать пятую.
— Если бы вы отдали приказание, чтобы тридцать или сорок тысяч человек из вашей армии в Турции сделали полуоборот направо, то этим бы вы выполнили ваши обязательства, — заметил император.
Чтобы успокоить русского союзника, Наполеон, уступая требованиям Александра, начал говорить в официальных документах только о «
— Еще раз повторяю: я не желаю и не могу желать разрыва между Францией и Россией. Одним словом, все требует продолжения нашего союза, и я никогда не изменю ему, если меня не принудят к этому.