К десяти часам вечера Беннигсен дал приказ отступить к Кенигсбергу. Наполеон оставался на месте еще девять дней, чем и приобрел право считать себя победителем, несмотря на то что потерял в бою знамена, не отбив ни одного русского. Но истина была очевидна: отныне императора уже не считали непобедимым, Беннигсен поставил под сомнение постоянство его военного счастья. Даже министр иностранных дел Франции Талейран язвил о деле под Эйлау: «Это немного выигранное сражение». Впоследствии сам Наполеон, в беседе с флигель-адъютантом русского царя А.И. Чернышевым, заметил: «Если я назвал себя победителем под Эйлау, то только потому, что вам угодно было отступить».
Впрочем, и Беннигсен не считал исход сражения ничейным, посланная им в Петербург реляция возвещала о победе русского оружия. Александр откликнулся письмом, полным самых лестных слов в адрес главнокомандующего: «Вы легко можете представить себе, генерал, радость, испытанную мной при вести о счастливом исходе сражения при Прейсиш-Эйлау. Вам, генерал, уготована была слава быть победителем того, кто до сих пор еще никогда не был побежден. Для меня очень приятно выразить вам и свою благодарность, и благодарность всего отечества».
Беннигсену был пожалован орден Андрея Первозванного и назначена ежегодная пенсия в 12 тысяч рублей.
Сражение при Прейсиш-Эйлау вывело царя из оцепенения, вызванного аустерлицкой катастрофой. Его вновь потянуло в действующую армию. В том же письме он осторожно осведомился у главнокомандующего, когда ему удобно приехать к войскам. Беннигсен, понимая душевное состояние царя, посоветовал ему поспешить, чем доставил Александру «чувствительное удовольствие».
16 марта Царь выехал к армии. Проезжая через Митаву, он посетил брата казненного Людовика XVI — графа Лилльского, уже много лет жившего в замке герцогов Курляндских на содержании русской казны. Свидание было непродолжительным. Несмотря на то, что граф Лилльский рассыпался в любезностях, Александр посчитал его ничтожным человеком, неспособным царствовать, о чем и сообщил своей свите после аудиенции. Он ошибался: его собеседнику предстояло вступить на французский престол под именем Людовика XVIII.
20 марта Александр прибыл в пограничное местечко Поланген (ныне Клайпеда), где его встретил другой венценосный изгнанник — Фридрих-Вильгельм. На другой день оба государя были в Мемеле — крайней восточной точке прусских владений, служившей пристанищем королевской семье. Удрученная Луиза, увидев Александра, смогла произнести только: «Ah! Mon cousin!»[59] и в немой печали протянула ему руку. Желая ободрить ее, Александр вновь подтвердил, что не остановится ни перед чем ради спасения королевской семьи.
Царь делал все, чтобы возродить очаровательную обстановку первого мемельского свидания четырехлетней давности. Графиня Фосс записала в дневнике: «Император в самом деле все тот же, что и прежде: неизменен в обхождении и столь же сердечен, разве немного искусственнее, чем был…». На смотре русской гвардии разыгралась еще одна патетическая сцена в духе клятвы при гробе Фридриха. Вручив прусскому королю строевой рапорт, Александр с увлажнившимися глазами обнял его и воскликнул:
— Не правда ли, никто из нас двух не падет один? Или оба вместе, или ни тот, ни другой!
Находясь под впечатлением Эйлаусской «победы», русский царь и прусский король заключили 25 апреля 1807 года новый союзный договор, взаимно обязавшись не вступать в переговоры с Наполеоном раньше, чем французская армия будет оттеснена за Рейн. История отложила исполнение этого договора на шесть лет.
В Мемеле у Александра состоялся еще один важный разговор — с генерал-майором Михаилом Богдановичем Барклаем-де-Толли, лечившимся от тяжелого ранения, полученного под Прейсиш-Эйлау. Царь навестил его один, без сопровождения, и долго беседовал о способах борьбы с Наполеоном. Барклай откровенно сказал, что не видит в русской армии полководца, равного Наполеону, а потому, в случае вторжения французских войск в Россию, следует применить «скифскую» тактику заманивания противника вглубь страны. «Если бы мне пришлось действовать против Наполеона, — говорил Барклай, — я вел бы отступательную борьбу, увлек бы грозную французскую армию в сердце России, даже на Москву, истощил бы и расстроил ее и, наконец, воспользовавшись суровым климатом, заставил бы Наполеона на берегах Волги найти вторую Полтаву».
Слова Барклая потрясли Александра, однако он запомнил и совет, и советчика. Царь расстался с Барклаем, наградив его двумя орденами и присвоив звание генерал-лейтенанта.
Перед началом летней кампании Александр уехал в Тильзит, поближе к театру войны. Правда, на этот раз, памятуя об Аустерлице, Царь предоставил Беннигсену полную свободу действий.