Победа, одержанная главным образом благодаря численному превосходству, была гораздо скромнее пышного донесения о ней царю. Но Петербург, уставший от известий о поражениях и отступлениях, ликовал. По высочайшему указу Беннигсен сменил Каменского в должности главнокомандующего. Александр отослал победителю знаки ордена святого Георгия второго класса и пять тысяч червонцев. Кое-кто уже поговаривал, что у французского императора появился достойный соперник.
И действительно, зимой 1807 года Леонтий Леонтьевич вторично (после цареубийства 11 марта) оказался в центре внимания всего мира: он выстоял против самого Наполеона!
Начало зимы в Польше выдалось на удивление мягким. Снег только прикрыл белым покровом чавкающую под ногами землю. Император сердился: «Для Польши Господь создал пятую стихию — грязь». Своего брата Жозефа, которого он назначил королем неаполитанским, Наполеон извещал: «Я не снимал ни разу сапог в течение 15 дней… Мы — среди снега и грязи, без вина, без водки, без хлеба, едим картошку и мясо, делаем долгие марши и контрмарши, без всяких удобств, бьемся обыкновенно штыковым боем или под картечью, раненых везут в открытых санях на расстоянии 50 лье… Мы ведем войну изо всех сил и во всем ее ужасе». Решив дождаться более благоприятного времени года для возобновления операций, он расположил свои войска на завоеванной территории, от Варшавы до Остроленки, а сам сосредоточил все усилия на осаде Данцига, где засел гарнизон из 14 тысяч пруссаков и 4 тысяч русских.
В это время Беннигсен с 70 тысячами солдат неожиданно кинулся между корпусами Нея и Бернадота, рассчитывая разрезать французскую армию надвое. Однако этот маневр не имел успеха. Наполеон поспешил на выручку своим маршалам, вынудив русских спешно отступить. Император догнал Беннигсена у Прейсиш-Эйлау.
8 февраля на заснеженной равнине завязался невиданный по своему упорству и кровопролитию бой. Бушевала метель; противники, сами того не зная, дрались на прудах, покрытых толстым льдом. Вначале положение Наполеона, принявшего бой с 50 тысячами человек, в расчете на приход подкреплений, было чрезвычайно опасным. Русская армия охватила его полукругом, артиллерия, выдвинутая впереди боевых линий, производила страшные опустошения во французских колоннах. Чтобы поддержать боевой дух своих солдат, Наполеон даже счел нужным встать вместе с ними под огонь русских пушек. Городское кладбище, которое он избрал местом для своей ставки, могло стать его последним пристанищем: русские ядра поминутно сбивали сучья деревьев над его головой. Корпус Ожеро, ослепленный метелью, вышел прямо на центр русских позиций и был за несколько минут наполовину истреблен картечью и штыковым ударом. Преследуя бегущих французов, русская конница захватила неприятельские знамена и едва не пленила самого Наполеона, но Мюрат во главе 90 эскадронов (8 тысяч сабель) ринулся на помощь и вызволил императора. Это спасло французскую армию от разгрома.
Наполеон не скрывал своего восхищения действиями русских: «Какая отвага!» Беннигсен держался отлично, подавая пример всей армии. Денис Давыдов, участник этого боя, вспоминал: «Среди бури ревущих ядер и лопавшихся гранат, посреди упадших и падавших людей и лошадей, окруженный сумятицею боя и облаками дыма, возвышался огромный Беннигсен, как знамя чести. К нему и от него носились адъютанты; известия и повеления сменялись известиями и повелениями; скачка была непрерывная, деятельность неутомимая… Все дышало осторожностью, расчетливостью, произведениями ума точного, основательного…»
В действиях Беннигсена было много искусного расчета, но не было вдохновения, внезапного озарения, отличавших полководческую манеру Наполеона, гениального импровизатора. Стойко выдержав все атаки, император дождался подкреплений и умелыми маневрами заставил русских к вечеру отступить на свои позиции. Подсчет потерь привел в ужас обоих противников. На залитом кровью снегу осталось лежать около 26 тысяч русских и больше 20 тысяч французов — больше трети каждой из сражавшихся армий. Хирург Великой армии Перси[58] вспоминал: «Никогда прежде такое множество трупов не усеивало столь малое пространство. Все было залито кровью. Выпавший и продолжавший падать снег скрывал мало-помалу тела от удрученного взгляда людей». «Что за бойня и без всякой пользы!» — воскликнул храбрый Ней. На этот раз даже Наполеон был потрясен зрелищем поля боя. «Это не сражение, а резня, — подтвердил он слова Нея. — Никогда война не казалась мне такою мерзостью!» Судьба дала ему возможность краем глаза заглянуть в страшный 1812 год.