В августе 1992-го политическое противостояние между Грузией и автономной республикой Абхазией перешло в фазу военного столкновения. Конфликт продолжался больше года, сопровождался военными преступлениями, привел к массовой миграции населения (из республики уехало около 250 тысяч грузин) и закончился провозглашением независимости Абхазии. Ее признали лишь четыре страны, включая Россию и карликовое государство Науру. На стороне грузинской армии воевали праворадикалы из Украины, на стороне Абхазии – представители Конфедерации горских народов, казаки из Российской Федерации (часто – бывшие военные) и добровольцы из другой непризнанной постсоветской республики, Приднестровья. После окончания войны некоторые из приезжих остались в Абхазии. В 2014 году здесь проживал 1261 казак.
В 2015-м, во время одной из дискуссий после премьеры «Милого Ханса», у Миндадзе спросили, нет ли связи между милитаризмом «Парада планет» и событиями на востоке Украины? Не эти ли резервисты отправились сегодня на защиту Русского мира? Он ответил, что связи нет. Но «Парад планет», рассказывающий о военизированной группе мужчин в форме с чужого плеча, отчасти перекликается со «Временем танцора», а «Время танцора» – не только эхо грузино-абхазской войны, но и очевидный прообраз войны на Донбассе. В Абхазии в начале 1990-х казаки и другие добровольцы выбирали себе грозные псевдонимы – «позывные». Бывший телемастер Андрейка и бывший мойщик машин Арсений Павлов, боец Моторола, приехавший в Донецк из Ухты, – это один и тот же типаж неустроенного постсоветского мужчины, воспитанного на милитаристской пропаганде. В 2015 году, в статье, посвященной сорокалетию Чулпан Хаматовой, сыгравшей во «Времени танцора» свою первую большую роль в кино, автор газеты «Московский комсомолец» пересказывает сюжет: «Ее Катя – не любовница, а любовь персонажа Юрия Степанова. Русского офицера, застрявшего на поле боя, хотя война, кажется, уже давно позади»(69). Переодетый казаком электросварщик, обживающий чужой дом на Кавказе, в середине 2010-х годов в восприятии аудитории незаметно превратился в «русского офицера» с имперской выправкой.
Поезда, столь регулярные во вселенной Миндадзе, все еще соединяют пространство распавшейся страны[26], и «Время танцора» начинается на вокзале: на перроне, в виду «далеких отрогов хребтов», высаживаются четверо – женщина, ее отец и двое ее сыновей, «два бледных северных мальчика». Жену встречает муж – бывший электросварщик из уральского Качканара Валерка Белошейкин, теперь казак. Прямо с поезда он и его друг Фидель (тоже позывной, но еще довоенный) везут семью на концерт. Казачий ансамбль на подмостках, замечает в тексте Миндадзе, выглядит более настоящим, чем сидящие в зале казаки. Когда на сцене в лучах прожектора возникает всадник, старый тесть достает из кармана пачку папирос «Казбек» и сверяет изображение: один к одному.
Позднее всадник на сцене оказывается третьим качканарским эмигрантом, некогда чинившим телевизоры, но опоздавшим на войну, – теперь он вахмистр и выступает в ансамбле. «Только с каких таких пор казаки в черкесских бурках разъезжают? Если ты Казбек, так не казак, а если казак, то ты, малый, точно дурак!» – когнитивному диссонансу противится только старый тесть («Какой-то симбиоз советского и шукшинского дедка, то ли полустукача, то ли какого-то бывшего охранника», – объясняет Миндадзе; в фильме этого персонажа играет Сергей Никоненко, партийный функционер из «Парада планет»). «Ус у вас отклеился», – вторит тестю Белошейкин, цитируя «Бриллиантовую руку».
Увы, новая реальность вынуждена кроить себя из подручных материалов: «Казбек», получивший название в честь горы на границе России и Грузии, – любимая табачная марка Василия Теркина, фольклор накрепко связал ее с «кремлевским горцем», который якобы лично утверждал дизайн упаковки. В «Армавире» «джигит» носит модный свитер, джинсы и короткие усики, он выглядит как москвич или ленинградец – а образ непокоренного Кавказа в сознании советского человека целиком и полностью умещался на папиросной пачке с черным силуэтом на фоне гор.
