Тот же всадник с пачки «Казбека» оживает и в романе Виктора Пелевина «Жизнь насекомых», персонажи которого, подобно некоторым их видам, занимаются утилизацией мертвой материи – советской реальности. Роман был впервые опубликован в журнале «Знамя» в 1993-м, а широкое распространение получил после издания отдельной книгой в 1997-м – в год выхода «Времени танцора». Один из персонажей главы «Черный всадник» использует папиросы «Казбек» для курения марихуаны, вытряхивая почти весь табак, но оставляя несколько крошек у фильтра – в качестве жеста преемственности «по отношению к поколению шестидесятников», которых очень уважает, «как и все постмодернисты». Далее следует диалог, в котором обыгрываются сленговое значение слова «план» (трава, марихуана) и устойчивые штампы советской пропаганды: «ленинский кооперативный план», «план ГОЭЛРО». Позднее два героя прячутся от милиции в бетонной трубе, обсуждают картинку на пачке, но труба становится папиросой, которую тот самый Черный всадник, материализуясь, протягивает на набережной герою следующей главы, а люди в трубе обречены на смерть, как конопляные клопы.
На близость «Времени танцора» и «Парада планет» критики указывали и по горячим следам, в 1997-м. Андрей Шемякин называет «Время танцора» «„Парадом планет“, только на новом витке». Казачий круг – еще и попытка возродить призрачное мужское братство «Парада», окончательно уничтоженное общественным сломом: «Жили они теперь, видно, по другим законам, среди которых закон дружбы был едва ли не главным». Чуть позже Миндадзе употребляет в тексте сценария выражение «тискался с дружками», снова напоминающее о сентиментальной мужской близости, почти гомосексуальном «слипании». Младший, самый инфантильный и самый красивый из троих (Д’Артаньян в классической схеме, в которой к трем товарищам присоединяется четвертый – неофит), не заставший боевых действий, олицетворяет беспомощность, которая компенсируется мужественной выправкой и вокабуляром. Отвергнутый роковой Катей, по ночам голой разъезжающей на лошади, он находит наконец «то, что надо»: «Темноволосая носатая женщина, оправдывая свою принадлежность, стояла, скромно потупясь». Она называет себя Бэлой: Андрейка – Печорин, приводящий Бэлу в ее собственный дом и не знающий об этом. Однако его неспособность закончить половой акт с покоренной «женщиной Востока» (или шире, с Востоком вообще) – прозрачная аллегория пассивности, не только сексуальной, но и политической.
Ряженые казаки во «Времени танцора» живут в построенной до них декорации. Обходя дом, жена Белошейкина понимает, что его обживал кто-то другой: «Зеркало тут было, трюмо, там даже мелочь разная – пудреница, расчески… А в шкафу платья висели на вешалках!» Сначала она не вполне удовлетворена объяснениями мужа: «Что ж они вещи-то свои побросали?» – «Торопились, значит, очень». Потом начинает сомневаться. Муж предлагает ей вернуться домой, чтобы дети бегали по качканарским карьерам, хватали «рентгены» (слово и фобия, вошедшие в обиход после Чернобыля). «Здесь, может, еще хуже рентгены», – отвечает женщина, не только более впечатлительная, но и более чувствительная к тронутой распадом реальности. Призраки бывших жильцов незримо присутствуют в доме, а потом и материализуются в конкретных людях, грузинах, – потерявших свою жизнь и после смерти поменявших имена. Чуть позже жена новоявленного казака все же не справляется с соблазном, находит в шкафу красивое платье и примеряет его, «такое не надеть было грех!» – и это ключевая метафора «Времени танцора», визуализация сквозного для Миндадзе мотива «примерки» чужой судьбы. «Я буду жить, жить!» – восклицает женщина и начинает привыкать к тахте, «продавленной другими телами». «Я здесь жил, жил», – вторит ей много страниц спустя изгнанный из своего дома Темур (в фильме его играет Зураб Кипшидзе, вгиковский товарищ Абдрашитова, получивший за эту роль «Нику» как исполнитель лучшей мужской роли второго плана).
